Воображаемый кризис в российской политической практике стал устойчивым инструментом внутреннего управления. Демографическая риторика используется как центральный элемент идеологической мобилизации — по документам страна находится под угрозой какого-то «вымирания», что, якобы, требует немедленных радикальных (и сомнительных с этической точки зрения) мер. Государственные медиа транслируют тревожные рассказ о снижении рождаемости, утрате «традиционных ценностей» (все ещё неясно, что это такое) и деградации семьи. При этом реальная статистика, как водится, недоступна, а независимые источники исключены из публичного пространства.

На этом фоне вводятся шизофренические инициативы — пропаганда ранних браков и материнства, попытки ограничить доступ к абортам, введение «консервативного секс-просвещения» среди юношества. Всё это сопровождается квазирелигиозной риторикой «репродукция — не только социальный, но и духовный долг перед страной и лидером».

Ключевой парадокс нынешней демографической риторики заключается в том, что даже базовые параметры «угрозы» остаются неясными. Официальный дискурс настаивает на опасности последствий снижении численности населения. В то же время в крупнейших агломерациях фиксируется критическое перенаселение и перегрузка инфраструктуры. При этом реальное распределение населения по территории крайне неравномерно. В отсутствии открытой статистики невозможно определить, что именно должно стать предметом государственной политики: сдерживание депопуляции или перераспределение населения и снижение урбанизационного давления. По каким-то причинам государство выбирает первый вариант.

Воображаемый демографический кризиз решает сразу несколько задач. Он позволяет отвлекать внимание от экономической стагнации, падения реальных доходов, инфраструктурных проблем крупных городов. Он формирует удобную рамку для борьбы с «внешними и внутренними врагами», оправдывает репрессивные меры, тоталитарную биополитику, цензуру — и, конечно, укрепляет личную власть президента, закрепляя образ всенародного дедушки-спасателя.

Это к вопросу о том, что будет «после войны» — государство встраивает воображаемый, в принципе недоказуемый кризис в свой политический механизм так, что он превращается в устойчивый способ поддержания мобилизации, при котором общество живет в режиме перманентной угрозы. Кризис этот замечателен тем, что его можно продолжать бесконечно долго — в отличие от боевых действий.