Два кило дуранды*

Владимир Богданов
26 марта 1942 года

Еще один покойник в нашей квартире. Сегодня днем неожиданно умерла тетя Маня. Еще вчера она бродила, утром же была без сознания и умерла не сказав ни слова. И все это как то обычно и неудивительно. Сегодня мне подиспортили настроение, пошел в поликлинику (надо было явиться 19-го), едва дали номерок к врачу, а врач назначил на 28-е на комиссию и теперь наверно выпишут, а тут как назло конец месяца, надо идти на завод за карточкой, которую вряд ли получишь. Вообщем дела не веселят. На улице вода, здорово тает, температура на 0°. Пока шел домой свалился два раза в воду, еле встал, нет сил, к тому же шел под обстрелом. Дома пока все по-прежнему. Мать лежит не встает, Тетя Сюта еле ходит, я существую, по нормальному один отец бродит с пользой. Гулька что-то давно не заходил, уж не загнулся ли он? да и нет ничего удивительного.

#владимирбогданов

Василий Савельев
22 марта 1942 года

Воскресенье. Погостил у сестры Нюши в Бору 1,5 суток и сегодня отправляюсь дальше. Думаю идти к Порхову. Здесь ничего не променял. Хочу отправиться по маршруту к М. Н. Трофимовой, но как это выйдет, не знаю. Вчера вечером был у здешней уч-цы Зин. Ив., думая посмотреть, как пройти лучше на Порхов, но у неё в школе ею самою всё уничтожено. Сестре Нюше снес пилу, две корзиночки. У нее настроил 3 пилы и сделал ручку к ножовке. Вечером и ночью видел и слышал обстрел наших самолетов, сбрасывающих бомбы около Кр. Вала и Торковичей. Грохотало сильно, так что ночью проснулся после сна, будто идёт сильная буря с большим градом и разваливало постройки.

#василийсавельев

Ольга Берггольц
20 марта 1942 года

Из Ленинграда прилетели Томашевские и Азадовские. М<ожет>
б<ыть>, Ирина придет ко мне. Она говорила что-то, что Ленинград сейчас в кризисном положении, — видимо, немцы делают еще попытку взять Ленинград. А я на кой-то хрен болтаюсь здесь. Совершенно ясно, что книжку стихов в таком виде, как она у меня есть, — не примут и не издадут. Здесь не говорят правды о Ленинграде — не говорят о голоде, а без этого нет никакой «героики» Ленинграда. (Я ставлю слово героика в кавычки только потому, что считаю, что героизма вообще на свете не существует.) Писать такие рассказы, как Тихонов* я могу, конечно, — и даже они немаловажная вещь в заговоре молчания вокруг Ленинграда, но это все не то, не то...

Единственное, что удалось мне сделать для наших ребят, — это выклянчить в Наркомпищепроме 7 ящиков апельсинов и лимонов, 100 банок сгущенного молока, 10 кило кофе. Это всё же! Сегодня моталась — собирала по разным складам лекарства, — собрала. Вот завтра еще все это отправить самолетом в Ленинград — и все-таки хоть кое-что можно считать с моей стороны для Ленинграда сделанным. А для слова — правдивого слова о Ленинграде еще, видимо, не пришло время... Придет ли оно вообще? Будем надеяться.
Известие об опасности Ленинграду как-то наполнило меня жизнью — вообще, сквозь все, в мелочах и заботах — живу одним — всепоглощающей, черной, безысходной скорбью о Николае, видением его, тоскою о нем — женской и человеческой. Но вот теперь немцы грозят измученному городу новым ужасом. Я не хочу, чтоб они гадили на братскую могилу, где вместе с другими, скрюченный и страшный, лежит мой прекрасный, мой единственный человек. Я не хочу, чтоб они убили Юрку — живого, любящего меня, такого человечного и красивого. Я не хочу, чтоб они уродовали Яшку.

Я хочу быть вместе с ними. Хочу быть с Юркой. Я не грешу этим перед Колей, — мертвого я люблю его как живого и плотью и душой — больше всех. Я не грешу перед ним тем более, что, м<ожет> б<ыть>, меня ожидает участь еще более страшная и печальная, чем его. М<ожет> б<ыть>, он уже счастливей меня. Господи, хоть бы пришла Ирина, чтоб узнать от нее, что с городом! Да, скорее туда, обеспечив тут, елико возможно, милую мою Мусю.

#ольгаберггольц

Василий Савельев
18 марта 1942 года

Среда.
Мороз -32°. Сегодня отправился в путешествие за хлебом, но куда — и сам еще не знаю. Когда уходил, хоронили расстрелянных Романовых жен и дочь Женю.

#василийсавельев

Владимир Богданов
16 марта 1942 года

Еще один покойник в нашей квартире, умерла бабушка. Последнее время у нас в доме тяжело сказываются голод и лишения. Во-первых голодовка становится все ощутительнее и мучительнее, если раньше бывали дни, когда не было совсем супу, и хлеба давали по 125-200 гр., то и это переносилось легче. Теперь же при таком сильном истощении голодать тяжело и несмотря на то, что мне немного перепадает, хлеба все же совершенно не хватает, к тому же мне теперь лучше стало, я немного окреп, стал выходить на улицу (вчера например дошел до Сенной на рынок) и организм требует большего. Следующий месяц будет, если доживем, совсем туго. Сейчас хлебца перепадает из бабкиной карточки, а следующий месяц ее не будет и я наверно из-за бюллетени получу иждевенческую карточку — тогда запевай. Дома как назло неприятности и несчастья. Во-первых голод сделал всех людей нервными и раздражительными, поминутно скандалы, ругань, склоки. Во-вторых все страшно слабые, а у матери кровяной понос, у Геньки отнялись ноги, Шурка в лазарете тоже с поносом. Я дома, и вообще бессилен что-либо сделать из физической работы, разве только колоть дровишки для буржуйки. Тетя Маня и тетя Сюта еле тоже помогают, отец крепче всех, но и он не железный, Надежда тоже бодра, но та все носится по рынкам, комбинирует со жратвой и к тому же она работает. А делов дома до черта. Воду надо носить, помои выносить, дрова пилить для буржуйки, разная перестилка кроватей в страшной тесноте. К тому же темнота, копоть и грязь совершенно замучили. А на улице мороз в -30°. Вообщем лишения такие, каких никто не видел и кто их переживет будет счастлив, а конца блокады и тем более войны не видать. Чего доброго весной начнутся бомбежки, тогда уж совсем ехать некуда, но все же я с нетерпеньем жду тепла, только бы скорей кончилась зима. Главное, время тянется медленно, особенно когда каждый день проходит однообразно и впереди нет никакой цели.

Как проходит день? Встаем в седьмом часу, приносится хлеб и в 8ч. пьем чай, первый приятный момент, потом только и ждешь 4-х часов чтоб похлебать супу, а так все время сижу у буржуйки, бесцельно смотря как варится суп, или читаю. Я по-прежнему с 24-го декабря гуляю по бюллетени, отец также бюллетенит 2-й месяц и ходит отмечать наши бюллетени в амбулаторию, он также ходит на завод получать мои карточки, и вообще, если бы не он, то нам бы всем крышка. В эту зиму он с нашего разбомбленного дома наломал до черта дров, обеспечил нас теплом, менял дрова на хлеб, табак и деньги, так что ему мы обязаны многим. И все же несмотря на всю отчаянную обстановку и голодовку, хочется дожить до настоящего времени, но посмотришь на обстановку, тебя окружающую и не верится, что доживешь. Но что ж , пусть будет что будет, от судьбы никуда не уйдешь, а время покажет что и как. Между прочим вообще о фронте. Уже несколько месяцев наши войска ведут наступление по всему фронту. Ежедневно берутся населенные пункты, огромные трофеи, огромные потери немцев в людском составе. То же пишут и про Ленинградский фронт. Но точного представления о продвижении наших войск мы так и не знаем.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
14 марта 1942 года

И все-таки живу.
Сегодня — новая издевка жизни, я бы сказала, какая-то даже непристойная: оказывается, я не беременна. Был врач, обследовал и заверил, что никакой беременности нет. А я растолстела немыслимо, и живот, живот — на добрые 6 месяцев с виду...
Господи, столько шумела, — Шолохову хвасталась, он очень доволен этим был, в кумовья просился, я всем об этом раззвонила и ходила — не убирая живот, — и вот, будьте любезны — блеф. М<ожет> б<ыть>, это уже просто климактерия, — бесполость, бесплодие? И вот жирею на этой почве... А на морде появились какие-то пятна, но главное — этот отвратительный (если не беременность) — живот, и раздутая талия вместо моей осиной, гибкой.
Завтра пойду к профессору — проверю еще раз.
Просто не знаю, как писать об этом Юрке...
Значит, Коля умер, не оставив мне ребенка. Я так всегда боялась
этого. О, как мы горько жили, как несчастно жили, как бесплодно погибаем, — без нашего ребенка. Он все равно был бы нашим ребенком.
В Ленинград.
В Ленинград — навстречу гибели, ближе к ней, хоть я и боюсь ее. Сегодня шла по Москве, — пурга, ветер, а в мутном небе — гул самолетов, — и так страшно стало — вот сейчас будут бомбить. Гадость, что боюсь этого.

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
11 марта 1942 года

Все по-прежнему. Никакого улучшения, голод, холод, лишения. Бессмысленное существование надоело по горло, порой охватывает такое отчаяние, что думаешь черт с ним, уж один бы конец. Все так туманно и безразлично. Я не могу никак говорить что доживу до настоящих дней. Ждать прорыва блокады надоело. Сейчас у меня одно желание скорей бы было тепло, все б полегче, чаще выползал бы на улицу. Но зима еще не думает сдавать, а живем сейчас только сегодняшним днем. Дома у нас пока еще все живы или вернее полуживы. Все страшно ослабели, а бабка та наверно скоро помрет, потому что ничего не ест и не встает с постели. Так что хорошего мало, по-прежнему очень много народу умирает, а в частности в прошлом месяце умер дядя Вася Горов. А от Леньки задним числом получили письмо из Воронежа, где он лежит с отмороженными ногами, значит недавно был еще живой. Из ребят у меня связь только с Гулькой, который изредка заползает ко мне. Он как и я бюллетенит, но бодрее меня.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
9 марта 1942 года

Москва.
Между одним словом, которое я написала в этой тетрадке 22 июня 1941 года, и сегодняшним днем прошло почти 9 месяцев войны. Между двумя этими страницами я могу вложить довольно много листков, блокнотов, тетрадок — записей, сделанных за дни войны.
Я долго не решалась продолжать эти записи в этой тетради. Как все, что было до войны — эта тетрадь со всеми ее записями — мучительно ранит меня. Впрочем — пусть ранит, пусть.
Я не заслужила ничего лучшего, кроме ран и муки. То, что люди любят меня, заботятся обо мне — их глубокое заблуждение. Да мне и не надо ничего этого.
За это время, ничтожные записи о котором уместятся между двумя страницами... — хотела перечислить, что было за это время, но просто перечислять — немыслимо, и даже для простого перечисления
нужны тома.
Я с удивлением почти мистическим читаю свою запись
от 4/VI-41. Да, вот так и вышло: война сжевала Колю, моего Колю, — душу, счастье и жизнь.
Я страдаю отчаянно.

#ольгаберггольц

Василий Савельев
6 марта 1942 года

Пятница.
Вчера вечером была температура 25˚ ниже нуля, несколько раз ходил наблюдать северное сияние, которое было большим и красивым. Сегодня утром мороз уже был 18˚ — 19˚.
Думал завтра идти в Бор, но у Шурика кое-что не готово, и выйду, может, 8-го в воскресенье. Сегодня докончу делать борону, всю деревянную, для бороньбы на себе.

#василийсавельев

Василий Савельев
4 марта 1942 года

Среда. Сегодня прошел сороковой год моей жизни, и я перешел в пятый десяток жизненного пути. Жизнь складывается не из плавно идущих линий, а из зигзагов и вихрей. Чего только не испытаешь в продолжение её; надежды сменяются отчаянием, разочарованием; иногда, как в настоящее время, жизнь давит всей своей тяжестью, но хочется жить, чтобы мыслить, сознавать бытие и надеяться на лучшее. И я говорю: « Пройдут невзгоды, и жизнь блеснёт своим проблеском лучшего!». Тяжело жить, но лучше жить, чем умереть рано.
Вчера ходил в Губенку разгребать участок и сильно устал за дорогу. Дуют метели и стоят холода — сегодня 13 — 17˚.
Есть слух, что наша Клавдя жива и находится в Луге. Как хорошо, если это так! Но плохо верится в это.

#василийсавельев