Дневники из блокадного Ленинграда. 84 года назад: день в день.
*Дура́нда – это прессованные бруски мучных или масляных отходов.
Post #710
857
Ольга Берггольц
17 сентября 1941 года
Сигнал В. Т.
Теперь тревог на дню раз по 8-10, и я уже не каждый раз, когда дома, сбегаю вниз – совершенно нельзя работать.
Немцы третьего дня, обойдя Детское [г. Пушкин], были под Пулковым. Третьего дня ими была занята Стрельна. Это, собственно, в черте города. Партия поставила вопрос о баррикадных боях, в Доме Радио создан отряд, где Яшка комиссар, для защиты их улицы.
(На большой высоте идут чьи-то самолеты.)
Организм защищается безумно: просто не могу думать, что город будет взят, что убьют Колю, Юрку, Яшку, что я не буду приходить в радио, радоваться Юре и малейшим знакам его внимания, сердиться, что он медлит (не потому ли, что в хороших отношениях с Колей, или просто не влюблен ничуть?), что не будет, вдруг не будет всей этой жизни. Настолько не верю в иное, что даже последние дни спокойна: «Вздор, ничего не случится».
Но это самозащита организма, – я знаю.
Кольцо вокруг Ленинграда почти неудержимо сжимается. [...]
(Залпы зениток, не сойти ли вниз – это рядом, над головой немец.)
Сегодня Коля закопает эти мои дневники. Всё-таки в них много правды, несмотря на их ничтожность и мелкость. Если выживу – пригодятся, чтоб написать всю правду. О беспредельной вере в теорию, о жертвах во имя её осуществления, – казалось, что она осуществима. О том, как потом политика сожрала теорию, прикрываясь её же знаменами, как шли годы немыслимой, удушающей лжи (зенитки палят, но слабо, самолёты идут на очень большой высоте, – несомненно, прямо над моей головою. Не страшно ничуть. «В меня не попадёт, почему именно в меня, зачем я им») – да, страшной лжи, годы мучительного раздвоения всех мыслящих людей, которые были верны теории, и видели, что на практике, в политике – всё наоборот, и не могли, абсолютно не могли выступить против политики, поедающей теорию, и молчали и молчали, и мучились отчаянно, и голосовали за исключение людей, в чьей невиновности были убеждены, и лгали, и лгали невольно, страшно, и боялись друг друга, и не щадили себя, и дико, отчаянно пытались верить. [...]
Я могла бы жить в Доме Радио, работать и спать в хорошем бомбоубежище, но я не иду туда: без Коли – стыдно и позорно бросать вернейшего товарища в трухлявом доме, а самой спасаться. А его туда нельзя из-за диких припадков, он будет пугать и без того измотанных людей. (Самолёт смолк.)
Мы будем у мамы. [...]
#ольгаберггольц
17 сентября 1941 года
Сигнал В. Т.
Теперь тревог на дню раз по 8-10, и я уже не каждый раз, когда дома, сбегаю вниз – совершенно нельзя работать.
Немцы третьего дня, обойдя Детское [г. Пушкин], были под Пулковым. Третьего дня ими была занята Стрельна. Это, собственно, в черте города. Партия поставила вопрос о баррикадных боях, в Доме Радио создан отряд, где Яшка комиссар, для защиты их улицы.
(На большой высоте идут чьи-то самолеты.)
Организм защищается безумно: просто не могу думать, что город будет взят, что убьют Колю, Юрку, Яшку, что я не буду приходить в радио, радоваться Юре и малейшим знакам его внимания, сердиться, что он медлит (не потому ли, что в хороших отношениях с Колей, или просто не влюблен ничуть?), что не будет, вдруг не будет всей этой жизни. Настолько не верю в иное, что даже последние дни спокойна: «Вздор, ничего не случится».
Но это самозащита организма, – я знаю.
Кольцо вокруг Ленинграда почти неудержимо сжимается. [...]
(Залпы зениток, не сойти ли вниз – это рядом, над головой немец.)
Сегодня Коля закопает эти мои дневники. Всё-таки в них много правды, несмотря на их ничтожность и мелкость. Если выживу – пригодятся, чтоб написать всю правду. О беспредельной вере в теорию, о жертвах во имя её осуществления, – казалось, что она осуществима. О том, как потом политика сожрала теорию, прикрываясь её же знаменами, как шли годы немыслимой, удушающей лжи (зенитки палят, но слабо, самолёты идут на очень большой высоте, – несомненно, прямо над моей головою. Не страшно ничуть. «В меня не попадёт, почему именно в меня, зачем я им») – да, страшной лжи, годы мучительного раздвоения всех мыслящих людей, которые были верны теории, и видели, что на практике, в политике – всё наоборот, и не могли, абсолютно не могли выступить против политики, поедающей теорию, и молчали и молчали, и мучились отчаянно, и голосовали за исключение людей, в чьей невиновности были убеждены, и лгали, и лгали невольно, страшно, и боялись друг друга, и не щадили себя, и дико, отчаянно пытались верить. [...]
Я могла бы жить в Доме Радио, работать и спать в хорошем бомбоубежище, но я не иду туда: без Коли – стыдно и позорно бросать вернейшего товарища в трухлявом доме, а самой спасаться. А его туда нельзя из-за диких припадков, он будет пугать и без того измотанных людей. (Самолёт смолк.)
Мы будем у мамы. [...]
#ольгаберггольц
- 💔 23
- ❤ 8
- 😢 4
- 🕊 4
