Ольга Берггольц
22 февраля 1942 года

‹…› Я написала всё-таки большую стихотворную вещь, нечто вроде лирической поэмы – «Февральский дневник». Не все строфы достигли нужной сердцу прозрачности и веса,- но могу сказать прямо – большинство строф прекрасны, больны, живы, как сама жизнь. Большинство строф – почти не стихи, как стихи об Ирине и тюрьме, и это то, что надо. И в целом вещь существует, хотя в дальнейшей работе постараюсь удалить из неё всю абстракцию, декламационность, декларативность. Пожалуй, это лучшее, что я написала за время войны, и очень моё, такое же, как тюремные стихи.
Ходоренко потащил её в Смольный. ‹…› Поэма вернулась в радиокомитет с резолюцией, где было сказано: «стихи настолько хороши, что над ними надо ещё посидеть…» (?!), и с пометками, которые могут делать только дикари типа Гришкевича, который называет художественные вещи «кусками» и говорит, что «сейчас Гёте поднимать мы не будем».
Туда были вписаны стихотворные строчки, пожелания – ввести в самое трагическое место «две строчки о морозной ленинградской ночи», и, читая эти пометки, я испытывала то чувство стыда, которое не позволяет взглянуть в глаза обижающему тебя человеку, возразить ему, сказать, что он – дурак и тупица. Настолько это явно и отвратительно – жалко даже этого человека бывает. Пожалуй, надо всё-таки начать говорить им, что они дураки, и унижать их.
Но 1-2 замечания были такие, что можно было посчитаться с ними (чтоб спасти всё основное, чего они не поняли), и я сделала маленькие изменения, почти ничуть не испортившие поэму и не изменившие её мысли. Ходоренко вновь потащил её – к «самому» Шумилову.
Я должна была выступать с нею по радио в 9:30, в 9:15 звонок Ходоренко – снять с передачи.