Ольга Берггольц
14-15 февраля 1942 года

14 февраля
Я могу лететь в Москву хоть завтра.
12-го получила от Муськи хорошую, любовно собранную посылку, - там даже мандарины были, и несколько кубиков шоколадных концентратов, и витамин С с глюкозой (именно то, что нужно, необходимо было Коле), и масло, и чудесная мука…
До невероятия насмешлива жизнь, - как в издёвку, всё то, что могло его спасти, - пришло позже.
‹…› а сегодня пришла из Союза, Юрка стал опять мелочно руководить мною: «Иди делай то да то», - всё, что я знаю, - указывать, и вдруг у меня сердце так и рвануло! Боже, как я мучила Колю последнее время, - я ведь вот так же руководила им и указывала ему в самых мелочах, распоряжалась им – ешь так, а не так, и т.д. А он-то как кротко всё выносил, но ведь томился же этим, ясно, - он ведь даже говорил мне: «Лешенька, да неужели ж я такой кретин стал, что ты мне так указываешь?»
Я мучила его дико – любя и страдая за него – мучила… Я знаю это теперь – по себе.
Нет, в Москву, к Мусе, к Мусе!
Хотелось бы, конечно, дождаться конца блокады, но, видимо, этого всё же в феврале не дождёшься.
Только бы написать – на прощанье – нужное, - стихи «Январский дневник», о Хамармере и т.д. Начало у стихов – есть, а потом заело. […]

15 февраля
Просто позор – ем так, как никогда не ела до блокады, помногу и всё настоящее, не эрзацное, а состояние апатии, вялости, какого-то внутреннего отупения, омертвения – как будто бы увеличивается! […]
Надо мобилизовать все силы и достойно, интересно, нужно для ленинградцев выступить перед концом блокады – или, вернее, перед хорошими вестями к дню Красной Армии.
Сегодня опять опухшая рожа, опять побаливает спина и апатия безысходная, - моментами, при каких-то ярких, больных воспоминаниях о Коле – неудержимая почти потребность – рыдать и кричать.