Ольга Берггольц
14 октября 1941 года

... И метроном стучал, как маленький гробовщик, всё время, всё время. И по утрам мы спрашивали друг друга по телефону: «Ну, как, жив?» – точно не верили голосу отозвавшегося.

Оставлен Брянск. Оставлена Вязьма. Они на пути к Москве. О, моя Муська! О, родина моя любимейшая, что же это с тобой?!

Принесла работу в спецвещание, сидела, правила, Эрнст налаживал радио. И вдруг поймал музыку, фокстрот – бравурный, по-европейски тонкий и искрящийся, разнеживающий, очень веселый, под который так и хочется плясать, – не танцевать, а именно плясать. И особые, не русские мужские голоса пели что-то прозрачно-легкомысленное, блаженно-глупое: «Дилинь-дилинь-бом! Дилинь-дилинь-бом»...
– Откуда это, – спросила я.
– Из Германии, – ответил он.
Я оледенела, чуть не закричала. Да ведь это же безумие, настоящее сумасшествие, так может вести себя только лишившийся разума человек. Ведь у них – миллионы погибших, и ведь мы, мы-то гибнем, а они в это время играют такое... Это хуже, это страшнее похоронного марша. Нет, лучше наш метроном!

[Поколения] В крови умирали тысячи людей, в темноте, под первым снегом, а они дали еще фокстрот, еще веселей, задорнее и легкомысленнее, как будто бы ничего не происходит... они торжествуют, они счастливы, их войска подходят к Москве, к Муське, к сердцу страны! Идиоты, да ведь все равно гибнут ваши люди, – идиоты, гибнут и гибнут люди, – а тут «дилинь-дилинь-бом»... Люди, да что вы?! Нет, нельзя жить в этом мире, в этом позоре и безумии. Пусть поскорее фугас, – уж все равно. Теперь это все равно.

Я слушала, обессилев от муки и самого настоящего ужаса. Я сказала – нет уж, лучше наш метроном. [...]

А потом они объявили, что будет экстр<енное> сообщение из штаб-квартиры Гитлера, и перед ним опять дали очень громкую, торжествующую, какую-то солдатскую, армейскую, громыхающую музыку – долго играли, целых 10 минут. Они ликуют, что мы погибаем! Они сообщили вслед за этой музыкой о том, что якобы в Вязьме уничтожена наша Армия, 500 000 пленных, в Брянске армия окружена и разложилась и уничтожается ими. А каждый в армии – человек, это я, он хочет жить, как я, у него свой Колька, своя Муська, свой Юра. И под музыку сообщают люди об убийстве людей, и торжествуют, и гордятся этим, и весело отплясывают, девушка улыбается, мужчины поют – «Дилинь-дилинь-бом...». Ну, раз вы такие – так вам и надо!

С 11 ч<асов> вечера страшнейшая артстрельба. Мы шли с Юркой домой, огонь вспышек мелькал у самых глаз. Он сказал: «Поцелуй», – я сделала это почти с отвращением сегодня, чтоб не обидеть только, чтоб не объяснять, почему не могу... Он говорил – стрельба наша.
Нет, это немцы, и хлещут они по Московскому вокзалу, – несомненно, это почти рядом с нами. Всё равно, лягу спать. Хорошо, если б только во сне убило, и сразу, сразу, – если это уж так надо...
Ненавижу! Ненавижу немцев, ненавижу Гитлера, ненавижу всех, кто затеял этот позор.

* ... метроном стучал – в блокадном Ленинграде, когда не было передач, в эфире стучал метроном: быстрый ритм означал воздушную тревогу, медленный ритм – отбой. Работа метронома была введена на Ленинградском радио 26 июня 1941 года. Звучал метроном не только в помещениях, через радиоточки, но и на улицах, через репродукторы.

** ... Эрнст налаживал радио – Эрнст Фукс, так же как и его брат Фриц Фукс и Ани, жена Фрица, – австрийские коммунисты, политэмигранты, сотрудники иностранного отдела Ленинградского радиокомитета.

*** ... Муська – младшая сестра Ольги. 14 октября 1941 года Марии 29 лет, она находится в Москве.

#ольгаберггольц