«Письма мадемуазель Центеллы».
(салон на Пречистенке, зима 1927 года)

Вечера у Веры Аркадьевны отличались тем, что на них не говорили о погоде. В тот раз — к общему изумлению — о креме. Хозяйка подняла флакон на просвет и прочла письмо:

«Мадемуазель Центелла (Centella Asiatica Exosomes) родилась в топях, где вода не даёт ни опоры, ни смерти, а потому унаследовала редкий дар — выживать вопреки. Из её листьев издавна делали примочки — на раны, ссадины, воспалённую кожу. Дар исцеления она обратила в ремесло, став редчайшей переводчицей.

В столице давно перестали понимать друг друга. Господа фибробласты — некогда первые ткачи коллагена — маялись от безделья: приказы извне приходили на чужом языке, и канцелярия кожи их не пропускала. А нет приказа — нет коллагена. Но мадемуазель писала на языке, родном адресату, — и стража не противилась. Более того: вслед за письмами входили и послы — пептиды, витамины, всё, что годами дремало в приёмных. Где мадемуазель Центелла отворяла дверь, туда свободнее входили и те, кто следом.

Первое письмо ткачам: "Вспомните ремесло" — и руки, простаивавшие столько зим, снова тянули нити коллагена. Второе — в покрасневшие от воспалений кварталы: "Успокойтесь, всё хорошо" — и пламя раздражения гасло из вежливости. Третье — покосившимся заборам между клетками: "Соберитесь, но не теряйте важное" — и повреждённый барьер заново строился, не выпуская влагу на ветер».

— Чепуха, — возмутился поэт Верейский. — Растения не пишут писем.
— Растения не пишут, — согласилась Вера Аркадьевна. — Но мадемуазель — да. И на её перевод кожа всегда отвечает. Будете пробовать крем? Говорят, он чудесно успокаивает и восстанавливает.