как снежные хлопушки сегодня падают без звука, ничего не говоря, так и фрустрация не имеет слов, она нема. она не мы. как те рабы не мы. нет в ней очистительной силы, нет в ней узкого подземного туннеля к свету, к чему-то лучшему. она лишь рычажок, который заел. траст, который лопнул. все говорят про серое облако, про туман из кинговских романов. возможно, возможно. я обычно чувствую широкую отвертку, иногда плоскую, иногда крестовую, которая заворачивает кишки по часовой стрелке – словно наматывает спагетти. дано: немного сил, зависимость от внешних мнений (высокомерных ресепшионисток, бывших подруг, фемактивисток, больше всего – прохожих), а также ощущение многофронтовой обязанности. никак не могу понять эту многозадачную природу жизни. молитвы на баланс. как только во что-то начинаешь погружаться, орет младенческим ором что-то другое. блаженны те, кто видят в этом истину и красоту. прокляты остальные. жизнь прекрасна и достойна радости, и не так уж велик труд принимать каждый новый ее изгибчик или шоссейный разворот через двойную сплошную – с благодарностью, глядя из глаз птицы в небесах. что такого уж случилось в моей жизни? да ничего - ничего кроме жизни. откуда тогда отвертка? откуда постоянное ощущение, что всё что ни есть на земле – поковеркано и проёбано в машинном переводе? что делают люди с этой нефтяной пленкой, чем смывают с себя? всё равно, правда это или иллюзия. лишь бы ушло с радара. не из реальности, а с сетчатки. человек не бог, я не полководец и даже не валькирия, хотя иногда исходят искры, лязгает железо зубовное. мне не дано изменить дано. только вошкаться в восприятии. принимать, кланяться, уклоняться. Люди принимают роль жонглера, стряпухи, камердинера, бегают по красивым мелочам, переключаются на великие деяния, чистят зубы, чтят ритуалы, находят счастье во служении, в улыбке таксисту, в выстраивании небесных светил. покупают, покупают, покупают. иной вариант – просто писать. нет ничего противоположнее жизни, чем письмо. письмо ничего не меняет, как событие оно меньше, чем перекур, чем ожидание заказа в кафе, чем стояние в очереди на посадку, чем скроллинг. письмо не длит время, не дает тебе быть в пространстве и в действии, отнимает у тебя (какое облегчение) самое качество действия, саму роль действующего лица. блаженны графоманы, осиянны копирайтеры, благословенны колумнисты, богом помазаны авторы беллетристики и телеграм-поэты. почему я не могу дать себе право писать? почему до сих пор я не могу дать себе право писать? где его купить, у кого украсть? как заслужить, за что выменять? как выращивают в себе эту бессовестность, эту продажность, эту трусость, эту вульгарность, эту социальную непрочность, эту герпесную ранку – умение иногда отворачиваться от близких, от цветения и плодов, от звезд в небе и нравственного закона внутри, от всех запираться в комнате и переставать существовать за столом.

единственный подвиг, который можно сделать в этой конкретной жизни – делать что-то несмотря на несовершенство и обреченность, делать что-то так себе и в никуда. делать что-то без гарантий. без настроения. без любви. как страшно это звучит – и как бесцельно. бесцельность – это подвиг. я могла двигать горы, когда чувствовала цель, невелика заслуга, попробуй сдвинуть спичечный коробок, не чувствия ничего, кроме отвертки в своем брюхе.