был бум бутонов, зенит июня, триумф всего живого до начала засух. изгороди покрылись цветами с горочкой, с пенкой, отовсюду  смотрели гроздья раскрытых пиал, тяжелые головы роз, от пепельно-лиловых и застенчиво-персиковых до матово-желтых и бархатно-алых. такая чрезмерная красота будто бросается на тебя из переулка, и пройти не сбавляя шага мимо полисадов  до остановки так же невозможно, как мимо полотен в музее прямиком от входа к выходу. я замедлялась, подходила ближе - и, конечно, параллельно доставала телефон, чтобы оставить себе кусочек, присвоить какой-то наиболее избыточно-роскошный сгусток цветения. и каждый раз при приближении, сквозь розы, скозь ромб сетки рабица, на которой цеплялись их ветви, как сквозь замочную скважину проглядывала человеческая фигура. хозяйки этих роз в утренних трудах, женщины возраста выше среднего в трикотажных халатах, подметающие двор или раскладывающие гнезда мульчи под стволами своих ошеломительных плетистых полек и фламентанцев. и каждый раз натыкаясь в глубине на движение, я робела и машинально убирала камеру - будто сачок или ружье, или хомут, или мешок. я обманулась в том, что тут одна и что всё здесь моё. скрытое присутствие, похожее на трюк маскировки мухоловок и удильщиков, ударило по рукам.


но тут есть и другое: неожиданное обнаружение человека, создателя, сердца за каждым манящим фасадом.  это чувство, что за красотой стоит человек, как за картиной художник, за ребенком родитель, за чем-то вроде бы общим - всегда чье-то чаяние и труд, чувство непустоты пейзажа, полной пчелиной соты, занятого гнезда. вместе с холодком обнаруженного тайника, нечаянного нарушения приватности - всё это создало вокруг меня ясный, образцовый каннингемовский момент.  я их так называю, потому что их много в прозе майкла каннингема. это такие моменты - которые останавливают время. когда чувствуешь одновременно весь мир и что-то очень маленькое. что-то универсальное и ультимативно личное. что-то только про себя - и при этом про связь с другими. такие моменты лепятся из ерунды, случаются редко и остаются с тобой навсегда. их ни с чем не спутаешь.


круто, что он меня этому научил, - подумала я. научил распрознавать подобные секунды чистого бытия - и ловить их в свой сачок, они ценнее любых фотографий. и вот удивительно - за самим феноменом каннингемовского момента, как за чудным розовым кустом, я вдруг точно так же почувствовала человека. есть же где-то этот конкретный писатель Майкл Каннингем, худой, высокий, стареющий, сидит в своем Провинстауне,  городишке на восточном побережье, ходит купаться среди дюн и камышей. там у них недавно (я читала в новостях) кит проглотил и выплюнул человека.

каннингем как-то говорил, что стал писать, вернее оправдал и запряг в плуг своё постыдное желание это делать, чтобы принести облегчение конкретным людям, для начала - одной конкретной женщине. он каждый вечер видел официантку в своем местном баре, и она всегда, в любую свободную минтуту читала, и всегда выглядела при этом очень счастливой. было видно, что чтение выносило ее из трудной рутины и давало недостающий,  обязательный пазл радости, без которого не выжить. так он и стал писать - конкретно для нее, и для других таких же, не менее реальных и осязаемых.

вспомнив эту историю, я почувствовала, что всё именно так конкретно: кому-то далекому было жизненно необходимо сделать меня счастливее, и ему это удалось.

и тогда всё - цветы, женщины, американский писатель, киты, пляжные дюны - собралось в один момент, свернулось в одну точку, на пересечении улиц симферопольской и харьковской (где я кстати жила подростком), и это разнообразное, эволюционно противоречивое умение просто делать красоту, стоять за тем, что поддерживает других, делать из своего личного плота плот для посторонних, не преумножая усилий и платы, словно из одного хлеба тысячи хлебов - всё-всё это сложилось во мне.

всё стало мне опорой.