24 февраля.

Моя пациентка умирала в доме престарелых, который я патронирую. Умирала она,по большому счету, от старости: организм уже не выдерживал всех предыдущих болезней и сдавался. Смысла отправлять в больницу чтобы лишь ненадолго отсрочить смерть (и продлить таким образом мучение) не было. Она просила о помощи по-фински, поскольку из-за деменции забыла шведский.

Я не финн и я не жил в Финляндии, я вообще русскоязычный беларус. Но так вышло, что много лет назад финский я изучал. Мы провели этот последний разговор с пациенткой — ее сил хватило лишь чтобы называть симптомы. Последнее, что она услышала от меня было «Мы тебе поможем». Потом — назначение лекарств от боли, одышки и тревоги, звонок родственникам с просьбой приехать немедленно, уже на шведском. Еще день спустя — уже самая последняя запись в медицинской карте и свидетельство о смерти. Печать-подпись.

Поговорить с умирающим человеком на его родном языке и дать последнюю помощь. Пресловутые 15 падежей, 5 инфинитивов и куча двойных звуков, все их изучение оправдалось, даже если бы это был единственный раз, когда я их использовал.

Сегодня 24 февраля — день финнов Швеции, одного из самых больших национальных меньшинств страны. Вы могли сегодня видеть их флаг — белое полотно с синим крестом с желтым кантом. Некоторые из них жили здесь много веков, но большинство из них — мигранты 20-го века или их дети. Несколько моих коллег — потомки «детей войны», krigsbarn, бежавших из Финляндии и оставшиеся в Швеции в 40-вые. Как и я, они пользуются в быту шведским. У многих финский слабоват, и, как и я, они пытаются восполнить эти пробелы. В разговорах на нем я себя шутливо называю «epäsuomalainen» - «не-финн». Мы смеемся и разговариваем, исправляя друг друга и напоминая переводы слов.

Но есть у нас что-то общее — потеря. Они или члены их семей потеряли свои родные места. Я потерял надежду, что в этом мире что-то исправится и человечество не прищучит тем или иным способом само себя. Финский язык — последняя ниточка, связывающая меня с тем временем, когда та надежда жила. Когда еще можно было прикатиться ночью в Хельсинки в раздолбанной маршрутке, сидеть потом в одиночестве на ступенях Туомиокиркко. Смотреть, как над морем всплывает рассвет, а по улице катится первый зеленый трамвай.

Я — эпясуомалайнен, но, черт возьми, в чем-то причастен к происходящему. И в чем-то этот праздник и для меня.