Всевышний запрещает нам много чего: хоронить мертвых, плакать над могилой, резать жертвенное животное, наследовать наравне с мужчиной, делать эпиляцию во время поста, выставлять на показ голые руки, повышать голос, петь на улице, курить сигареты, пить вино, сопротивляться, если тебя бьют ногами.

Камель Дауд «Гурии», 2026 @polyandria

Оран. У героини два имени — Фаджр и Об, «заря» по-арабски и по-французски, — её внешний язык и внутренний. У Об есть улыбка. Улыбка. Улыбка. Моя улыбка. Так она говорит. И канюля. Об — это то, что осталось от гражданской войны в Алжире, вспоминать которую запрещено законом: убийц оправдали, а жертв — от тысячи до двухсот тысяч — приказали забыть.

Религия в этом романе буквально в каждой детали быта, языка, тела. Дауд не обобщает и не иллюстрирует её одной картинкой. Он методично, почти дотошно, проговаривает подробности, из которых и собирается вся система запретов. И именно из этой дотошности вырастает то, как роман обращается с памятью. Он игнорирует привычную ностальгию и избегает обвинений. Зачем? Если у нас есть тело, которое физически не может скрыть то, что официально предписывает государство.

Но Об рассказывает свою историю не нам. Она рассказывает её дочери, которую ещё не родила и которую сама называет «гурией». Двойная немыслимая адресация: героиня немая — но говорит. И обращается к ребёнку, которого, возможно, не имеет права завести в стране, где сама история, которую она носит в себе, объявлена вне закона.

Текст — орнаментально избыточный — похож на рассказ восточного странника с бесконечными «сестра», «моя девочка». Он существует сам по себе. Как голос. Как речь, в которой и женская исповедь, и политическое обвинение, и траурная песнь, и сбивчивый шепот. После отстранения от него — в темноте видится эта улыбка. Шрам на шее Об.

Камель Дауд очень круто работает с формой. Он не манипулирует, не запихивает в нас эту историю, не действует прямо и нарочито. Он дает голос героям. Например, полусумасшедшему водителю, которого встречает Об. И вся вторая глава — его прямая речь о том, что все предпочли забыть. Это сделано просто мастерски.

«Господь превратил тебя в шепот, чтобы мы замолчали, когда ты начнешь говорить».

Если бы я маркировала книги по шкале ужаса, это была бы самая страшная. В тексте нет ничего такого, что пыталось бы расширить его границы. Он, наоборот, очень хорошо сконцентрирован и собран. Нет издевательств и чрезмерно детальных описаний того, что описывать было бы бесчеловечно. Здесь это просто не требуется.

Нам и так хватает сравнения, что головы людей у фейкового блокпоста, где поджидали жертв, были раскиданы на траве, как футбольные мячики.