В описании войны у современной эмигрантской прессы основной моральный объект — преступление режима Путина против народа Украины. Исходная нормативная позиция — прекратить агрессию, выплатить репарации, привлечь виновных к ответственности. Неважно, насколько я лично согласен с подобной постановкой вопроса, важно, что она не может служить основой общероссийского консенсуса. У Струве 1904 года исходный моральный объект — преступление царского правительства против российского народа. Струве всеми силами пытался сохранить право на русский патриотизм за оппозицией и не желал оставить монополию на патриотичное поведение режиму, реакционерам и ура-патриотам.

Не скажу, что эта позиция Струве была непротиворечива или особенно популярна. Вопрос о войне лежал тяжелым бременем на оппозиции режиму и в гораздо менее морально очевидных обстоятельствах, нежели сегодня. Сегодня важно другое — позиция, занятая Струве, оставляла пространство для формирования широкого консенсуса изменений внутри России. Позиция современной эмиграции такую возможность как минимум ограничивает.
Взаимоприемлемый язык для взаимоприемлемого будущего
Теперь изложу основную мысль данного текста в несколько иной логике.

Базовый вектор современной российской эмиграции состоит в том, чтобы рассказать, как сделать в России то, что хорошо, по мнению самой эмиграции, или соответствует западным ценностям. Направление желаемых изменений — от себя, от своих представлений — к стране. За этим стоит тотальное непонимание ни масштаба страны, ни собственной роли в ней.

Для того чтобы изменить направление движения страны размера России, надо развернуть вектор в обратную сторону и понять: а что из доминирующих представлений части современной российской элиты одновременно полезно стране и не противоречит идеалам «прогрессивной общественности»? Такой разворот не только стратегически работоспособен, но и тактически эффективен, поскольку конструктивная часть российской элиты не может в сегодняшних реалиях открыто артикулировать свои интересы и предпочтения.

Если у сегодняшней эмиграции и есть какой-то шанс в обозримой перспективе позитивно повлиять на будущее России, то он состоит в том, чтобы выработать образ будущего и политический язык, которые были бы взаимоприемлемы и для коллективного Мельниченко, и для будущего коллективного Витте, и для заметной доли российского населения, и для потенциальных союзников за пределами России. Именно в рамках данной парадигмы было бы наиболее продуктивно рассматривать вопросы внутренней и внешней политики, а также желаемые параметры завершения войны. Отталкиваясь не от того, что теоретически правильно, а от того, что одновременно лучше происходящего сегодня и приемлемо для тех сил внутри России, которые обладают или в обозримом будущем могут обладать реальными ресурсами для изменений.

P. S. Я не просто предвижу, какую реакцию все эти рассуждения вызовут в определенных кругах. Я в некотором смысле уже читал ее ... у Ленина в различных вариациях.