Сегодняшняя либеральная эмиграция не только не ищет союзников среди действующих российских элит, но последовательно подвергает травле и обвинениям в работе на Кремль всех, кто выступает с подобными представителями в любые отношения.

Другой любопытный контраст между современной эмиграцией и «Освобождением» обнаруживается в работе с политическим языком. Вместо поиска взаимоприемлемых формулировок сегодня больше принято упражняться в обесценивании проявляющихся. Достаточно вспомнить судьбу конструкции «хорошие русские», превратившейся в свою полную противоположность. Все больше негатива слышится в слове «договорняк», но все меньше нейтральности в обозначениях компромиссных фигур – например, в «системные либералы» или «технократы» – и процессов. И даже в слове «транзит», которое, как говорят, в определенных кругах уже считается признаком соглашательства с властью.

В той самой статье Мельниченко, которая подтолкнула меня к написанию данного текста, автор среди прочего использовал слово «суверенитет» – и тут же был обвинен «прогрессивной общественностью» в повторении нарративов кремлевской пропаганды. Я и сам не люблю это понятие и исписал множество экранов об издержках путинского понимания «суверенитета» для России. Однако большинство российского населения убеждено, что без суверенитета их угонят в рабство к фашистам, англосаксам и рептилоидам. Да и для собирательного Мельниченко суверенитет важен. Поэтому, как бы это понятие ни ассоциировалось с путинской пропагандой, в эффективной антипутинской пропаганде «суверенитет в хорошем смысле слова» присутствовать обязан. Неважно, каким эпитетом для этого следует его снабдить — «демократический» или там «миролюбивый». Конструирование взаимоприемлемого понимания пределов и смысла российского суверенитета — одна из задач «Освобождения» XXI века.


Пожалуй, самое сложное и одновременно самое необходимое — выработать некое взаимоприемлемое отношение к войне. Если не в ответе на вопрос «кто виноват?», то хотя бы в обозначении приемлемого для широкого круга россиян понимания, куда и как из войны выбираться. Это слишком сложно, в этом тексте не буду даже пытаться.

В последнее время я прочел довольно много публикаций эмигрантской прессы периода русско-японской войны и пытался сравнить тональность тех лет с сегодняшними. Сходство, безусловно, есть, и 120 лет назад поражения русской армии скорее приветствовались эмигрантскими СМИ и как свидетельство некомпетентности царского правительства, и как источник надежд на грядущую революцию. Однако все-таки однозначная поддержка противника российской армии и некритическое воспроизводство военной пропаганды противника, которое преобладает в эмигрантских СМИ сегодня, были характерны разве что для ленинской «Искры». Остальные чаще высказывались значительно более умеренно, не столь явно занимая сторону.

В самом «Освобождении» на эту тему наблюдался некоторый раскол между «пораженцем» Милюковым и самим Струве, который не всегда удачно, но пытался противопоставить ответственное за бессмысленную войну правительство и стойко несущую свои невзгоды русскую армию. Вот, например, характерный пассаж Струве по теме: «Тягости, которые понесет русский народ, человеческие жертвы, которых будет стоить война, будут острой болью отзываться в сердцах всех русских людей. Но сочувствие героям-страдальцам пусть пробудит в русских людях негодование против тех, кто своим легкомыслием погнал русский народ далеко от родины занимать ненужные ему земли и отдавать его в жертву кровавой войне». Струве также демонстративно выгнал эсера, от имени японцев предложившего деньги на расширение революционной работы:

"Мне, вы понимаете, мне!! Предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!"