Сегодня это сложно понять, но Россия конца XIX века была крайне фрагментирована и стратифицирована не только в плане сословий и социальных групп, но и в плане политического языка. Адепты различных течений политической и социальной мысли могли в буквальном смысле не понимать тексты друг друга. Значительная часть российской интеллигенции мыслила языком народничества и моральной публицистики: рассуждений о нравственности, развращении крестьянства, моральном и религиозном выборе человека. Условному толстовцу не всегда был понятен смысл терминов, которыми изъяснялись марксисты. «Освобождение» приучило заметную часть публики к дискуссии в терминах институтов, социальных классов и экономических закономерностей.

Струве последовательно связывал экономическое развитие с правовым порядком и тем самым обосновывал необходимость гарантий прав собственности не как привилегии состоятельных слоев, а как необходимое условие развития страны. Эта мысль даже в начале ХХ века была уже давно не нова. Журнал «Освобождение» способствовал ее распространению среди той части чиновничества и интеллигенции, которые традиционно воспринимали купечество как людей, пекущихся исключительно о личной выгоде, а не об общественном благе.

Так российские промышленники получили интеллектуальное обоснование своих интересов в глазах важных общественных групп. Обоснование не в категориях нравственности, а в терминах производительности и экономического роста.
«Освобождение» не чуралось и терминологии «прогрессивных» социальных учений, признавало остроту «рабочего вопроса», необходимость социальных реформ и применимость «классового подхода», параллельно убеждая читателя в том, что на данном этапе развитие российского капитализма неизбежно и прогрессивно согласно самому марксистскому учению.

Представителям земства импонировали тезисы «Освобождения» о независимости судов и местного самоуправления, предпринимателям — апология гарантий прав собственности и свободной экономики, умеренным лоялистам — понятное описание перспектив постепенной модернизации России без господствующих у других течений революционных или реакционных крайностей.

Однако самым важным результатом деятельности «Освобождения» стало то, что во время революции 1905 года либеральная часть царской бюрократии использовала аргументы и язык «Освобождения» и для обоснования реформ внутри правительства, и для их оформления. Если взглянуть на Манифест 17 октября, видно, что три центральных пункта образуют внутри документа самостоятельный политический текст, написанный в иной лексической и понятийной системе, нежели другие части, которые сделаны в предшествующей традиции.

Текст Манифеста 17 октября писали опытные царедворцы, а не либеральные эмигранты. Но сложно переоценить вклад «Освобождения» и лично Струве в то, что Манифест и последовавшие за ним документы в принципе появились в подобном виде. Своеобразной оценкой трудов Струве стало от, что после издания Манифеста Сергей Витте лично ходатайствовал у Николая II об амнистии лично для Струве.

У первой русской революции было множество причин и творцов, но Струве редко называют в их числе. Не Струве начал неудачную войну, не Струве вел народ воскресным утром к Зимнему дворцу и не Струве сражался на баррикадах Красной Пресни. Но именно Струве сделал все, что смог, для того чтобы компромисс, позволивший выйти из революции, был сформулирован на взаимопонятном языке.