даехо – моя мамка
(14 января 1933 года, снег)
даехо – моя мамка.
её имя – это имя деревни, где она родилась
и откуда её взяли ребёнком в невесты,
даехо – моя мамка.
я – барский сын;
и я рос, присосавшись к её молоку,
я – сын даехо,
кормившей меня, чтоб кормить всю семью,
да, я – тот, кто был вскормлен твоими сосками, даехо, моя мамка.
даехо, я вижу снег – и я вспомнил тебя:
холм могильный, покрытый соломой, придавленный снегом,
снулый сорняк на карнизе забитого дома,
твой огород три на три, прозаложенный всем кредиторам,
каменный коник под дверью, обтянутый мхом,
даехо, вижу снег – и я вспомнил тебя.
твои грубые крепкие руки прижимали под грудь и ласкали меня;
уже после того, как растоплен очаг,
как зола пообтрёхана с платья,
после того, как на пробу решила, что точно доварена каша,
после того, как поставила чёрные плошки на чёрную крышку стола,
после того, как зашила все дырки от тёрна, что парни приносят со склонов,
после того, как малой прибежал, рубанув по руке косарём, и ты затянула повязку,
после того, как разделалась с вшами в исподнем ребяток и мужа,
после того, как собрала в курятнике первые яйца –
твои грубые крепкие руки прижимали под грудь и ласкали меня.
я – барский сын,
когда я дососал всё твоё молоко, даехо,
мать с отцом увели меня прочь.
даехо, что ты плачешь?
я стал гостем в родительском доме!
трогал мебель резную, багряного, яркого лака,
золочёный узор в изголовье высокой кровати,
я глядел как дурак на табличку над дверью «лад и радость в дому»,
трогал шёлк с перламутром на застёжках от новой одежды,
смотрел на сестру-незнакомку у мамы под сердцем,
я сидел на блестящей лежанке с жаровней,
я ел трижды обрушенный рис,
но мне было тоскливо, тревожно! оттого что
я стал гостем в родительском доме.
даехо, чтобы жить,
иссушив молоко,
она стала работать руками, что сжимали меня;
улыбаясь, стирала всю нашу одежду,
улыбаясь, шла с корзинкой к замёрзшему пруду у края деревни,
улыбаясь, шинковала нам редьку ледяными крупинками хруста,
улыбаясь, черпала руками барду для свиней,
улыбаясь, раздувала огонь под котлом со свининой,
улыбаясь, тащила лукошко на выгон
сушить сою с пшеницей,
даехо, чтобы жить,
иссушив молоко,
она стала работать руками, что сжимали меня.
даехо так любила молочного сына;
в новый год хлопотала, нарезая квадраты воздушного риса с сиропом – для него,
чтобы он пробрался бы тайком к её дому у края деревни,
чтобы он подошёл и позвал её – "мама",
даехо майстравала несуразную рожу бога войны гуань юя – рисунок сынишки –
прямо нá стену над очагом,
и хвалилась соседям;
а однажды увидела сон, о котором нельзя говорить:
там во сне, насосавшись заздравных на свадьбе молочного сына,
она восседала в блестящем, завешенном зале,
а невеста-красавица только трещала: "вот наша свекровь"!
даехо так любила молочного сына!
даехо умерла, не досмотрев этот сон.
молочного сына не было рядом.
пока даехо умирала, муж, при жизни бранивший и бивший её, горько плакал,
пять сыновей рыдали навзрыд,
умирая, она тихо шептала имя моё,
даехо умерла,
но молочного сына не было рядом.
даехо ушла со слезами!
унося с собой сорок лет срамоты,
и бессчётных, и рабских страданий,
гроб за четыре монеты и несколько связок соломы,
пару квадратов земли под могилу,
горсть пепла сожжённых банкнот –
даехо ушла со слезами.
вот чего не довелось ей узнать:
её пьяница-муж уже умер,
старший сын стал бандитом,
второй погиб на войне,
третий, четвёртый и пятый
так и живут под брань цеховых и хозяев земли.
а я – я низаю проклятья несправедливому миру.
когда после странствий я вернулся домой,
то в горах, на полях,
братья стали роднее, чем шесть или семь лет назад!
это всё – для тебя, даехо, тихо спящей,
то, чего ты не знаешь!
даехо, нынче сын твой молочный – в тюрьме,
пишет стихи о тебе,
поднося их пурпурной душе, что ушла в эту жёлтую землю,
и рукам, что растут мне навстречу,
и губам, целовавшим меня,
твоему чернозёмному, нежному лику,
и груди, что вскормила меня,
твоим сыновьям – моим братьям,
всем на этой земле –
всем кормилицам, мамкам, всем даехо, их сыновьям,
той даехо, что любила меня – как своего.
даехо,
я был вскормлен твоими сосками,
я твой сын,
я склоняюсь перед тобой
и люблю!
оригинал ↘️
大堰河－我的保姆
（一九三三年一月十四日，雪）
大堰河，是我的保母。
她的名字就是生她的村莊的名字，
她是童養媳，
大堰河，是我的保母。
我是地主的兒子；
也是吃了大堰河的奶長大了的
大堰河的兒子。
大堰河以養育我養育她的家，
而我，是吃了你的奶而被養育了的，
大堰河啊，我的保母。
大堰河，今天我看到雪使我想起了你：
你的被雪壓著的草蓋的墳墓，
你的關閉了的故居簷頭的枯死的瓦菲，
你的被典押了的一丈平方的園地，
你的門前的長了青苔的石椅，
大堰河，今天我看到雪使我想起了你。
你用你厚大的手掌把我抱在懷裡，撫摸我；
在你搭好了爐火之後，
在你拍去了圍裙上的炭灰之後，
在你嚐到飯已經煮熟了之後，
在你把烏黑的醬碗放到烏黑的桌子上之後，
在你補好了兒子們為山腰的荊棘扯破了的衣服之後，
在你把小兒被柴刀砍傷了的手包好之後，
在你把夫兒們的襯衫上的蝨子一顆顆地掐死之後，
在你拿起了今天的第一顆蛋之後，
你用你厚大的手掌把我抱在懷裡，撫摸我。
我是地主的兒子，
在我吃光了你大堰河的奶之後，
我被生我的父母帶回自己的家。
啊，大堰河，為什麼要哭？
我做了一個生我的父母家裡的新客了！
我摸著紅漆雕花的家具，
我摸著父母的睡床上金色的花紋，
我呆呆地看著簷頭的我不認得的「天倫敘樂」的匾，
我摸著新換上的衣服的絲的和貝殼的紐扣，
我看著母親懷裡的不熟識的妹妹，
我坐著油漆過的安了火缽的炕凳，
我吃著碾了三番的白米的飯，
但，我是這般忸怩不安！因為我
我做了生我的父母家裡的新客了。
大堰河，為了生活，
在她流盡了她的乳汁之後，
她就開始用抱我的兩臂勞動了；
她含著笑，洗著我們的衣服，
她含著笑，提著菜籃到村邊的結冰的池塘去，
她含著笑，切著冰屑悉索的蘿蔔，
她含著笑，用手掏著豬吃的麥糟，
她含著笑，搧著燉肉的爐子的火，
她含著笑，背了團箕到廣場上去
曬好那些大豆和小麥。
大堰河，為了生活，
在她流盡了她的乳液之後，
她就用抱過我的兩臂，勞動了。
大堰河，深愛著她的乳兒；
在年節裡，為了他，忙著切那冬米的糖，
為了他，常常悄悄地走到村邊的她的家裡去，
為了他，走到她的身邊叫一聲「媽」。
大堰河，把他畫的大紅大綠的關雲長
貼在灶邊的牆上，
大堰河，會對她的鄰居誇口讚美她的乳兒；
大堰河曾做了一個不能對人說的夢：
在夢裡，她吃著她的乳兒的婚酒，
坐在輝煌的結彩的堂上，
而她的嬌美的媳婦親切地叫她「婆婆」。
大堰河，深愛著她的乳兒！
大堰河，在她的夢沒有做醒的時候已經死了。
她死時，乳兒不在她的旁側，
她死時，平常打罵她的丈夫也為她流淚，
五個兒子，個個哭得很悲，
她死時，輕輕地呼著她的乳兒的名字，
大堰河，已死了，
她死時，乳兒不在她的旁側。
大堰河，含淚去了！
同著四十幾年的世人生活的凌侮，
同著數不盡的奴隸的淒苦，
同著四塊錢的棺材和幾束稻草，
同幾尺長方的埋棺材的土地，
同著一手把的紙錢的灰，
大堰河，她含淚地去了。
這是大堰河所不知道的：
她的醉酒的丈夫已死去，
大兒做了土匪，
第二個死在砲火的煙裡，
第三，第四，第五
在師傅和地主的叱罵聲裡過日子。
而我，我是在寫著給予這不公道的世界的咒語。
當我經了長長的漂泊回到故土時，
在山腰裡，田野上，
兄弟們碰見時，是比六、七年前更要親密！
這，這是為你，靜靜地睡著的大堰河
所不知道的啊！
大堰河，今天，妳的乳兒是在獄裡，
寫著一首呈現給你的讚美詩，
呈給你黃土下紫色的靈魂，
呈給你擁抱過我的直伸的手，
呈給你吻過我的唇，
呈給你泥黑的溫柔的臉顏，
呈給你養育了我的乳房，
呈給祢的兒子們，我的弟兄們，
呈給大地一切的，
我的大堰河般的保母和她們的兒子，
呈給愛我如愛她自己的兒子般的大堰河。
大堰河，
我是吃了你的奶而長大了的
你的兒子，
我敬你
愛你！
#люблю_поэзию #уюй