За последнюю неделю в мировой энергетике накопилось слишком много однонаправленных событий, чтобы рассматривать их по отдельности. Снижается доступное рынку предложение нефти, сокращаются запасы, осложняется танкерная логистика, под давлением оказываются нефтеперерабатывающие мощности и резервные маршруты поставок. Теперь к этой цепочке добавилась Ливия: поступают сообщения об остановке добычи на месторождениях Хамада и Аль-Тахара и прекращении транспортировки нефти по трубопроводу. Сам по себе объём этих месторождений мировой баланс не меняет, но значение имеет другое — речь снова идёт об инфраструктуре, через которую можно было перераспределять потоки в Средиземноморье.

В этом и заключается особенность нынешнего энергетического кризиса. Проблемы возникают не только непосредственно на месторождениях. Последовательно ухудшается возможность компенсировать выпадение одного направления за счёт другого. Ограничивается Ормуз — нефть пытаются перенаправлять на Красное море. Возникают проблемы на саудовском маршруте к Янбу. Усложняется ситуация вокруг Баб-эль-Мандеба. Россия теряет часть переработки и сокращает предложение нефтепродуктов. Теперь возникают перебои и в Северной Африке, которая в нормальной ситуации должна была бы стать одним из естественных источников замещения для европейского рынка.

Именно поэтому происходящее стоит рассматривать в контексте энергетического огораживания Европы, о котором я говорил ещё весной. Речь постепенно идёт уже не о том, сколько нефти физически существует в мире, а о том, сколько её можно доставить конкретному потребителю по приемлемой цене и в нужной форме. Для Европы особенно важны дизель, авиационное топливо, нефтехимическое сырьё и стабильность морских поставок. Поэтому даже при сохранении мировой добычи на относительно высоком уровне европейский рынок может столкнуться с собственным локальным дефицитом.

И происходит это в крайне неудобный для Европы момент. Политические системы крупнейших европейских государств и без того находятся в состоянии растущей нестабильности. Бюджеты перегружены, промышленность теряет конкурентоспособность, стоимость обслуживания долга растёт, возможности государств субсидировать энергию заметно хуже, чем во время кризиса 2022 года. Любой новый скачок стоимости топлива быстро переходит из энергетической статистики в цены на перевозки, продукты, отопление и коммунальные услуги.

Дальше вопрос становится уже политическим. Европейское государство последних десятилетий во многом держалось на негласном социальном контракте: высокая налоговая нагрузка обменивалась на относительно высокий уровень социальной защиты и предсказуемость жизни. Если одновременно дорожают энергия и продовольствие, сокращается промышленная занятость, а правительства больше не способны компенсировать эти расходы из бюджета, начинает разрушаться именно этот контракт. В результате энергетический кризис превращается в фактор внутренней политики значительно быстрее, чем это обычно закладывается в экономические прогнозы.

Поэтому нынешнюю цепочку событий я бы пока не называл глобальным энергетическим коллапсом. Но признаки формирования устойчивого энергетического спазма уже видны достаточно отчётливо. Причём его наиболее уязвимой точкой постепенно становится Европа — регион с высокой зависимостью от внешних поставок, дорогой промышленной моделью, ограниченными бюджетными возможностями и всё более шаткой политической конструкцией.

Если эта тенденция сохранится ещё несколько месяцев, главным результатом может стать даже не цена нефти сама по себе. Главным результатом станет ускорение процессов внутри Европы: падение промышленного производства, рост социального недовольства, усиление несистемных партий и дальнейшее ослабление наднациональных институтов.

И тогда энергетическое огораживание Европы окончательно перестанет быть вопросом энергетики. Оно станет механизмом политической перестройки самого европейского пространства.