⭐️⭐️ 🪽#𝐇𝐄𝐀𝐃𝐂𝐀𝐍𝐎𝐍

- 𝘈𝘳𝘦 𝘺𝘰𝘶 𝘢𝘧𝘳𝘢𝘪𝘥 𝘵𝘩𝘢𝘵 𝘐 𝘸𝘪𝘭𝘭 𝘥𝘪𝘴𝘢𝘱𝘱𝘰𝘪𝘯𝘵 𝘺𝘰𝘶?
𝘕𝘰, 𝘐'𝘮 𝘢𝘧𝘳𝘢𝘪𝘥 𝘺𝘰𝘶'𝘭𝘭 𝘭𝘦𝘢𝘷𝘦 𝘮𝘦.—

#𝐓𝐎𝐆𝐄𝐓𝐇𝐄𝐑𝐖𝐈𝐓𝐇 @ang1hu 🪽
🥹

Это случилось через неделю после того, как Анджелина впервые появилась на пороге штаба Ордена с Гарри. Римус застал Сириуса в пустой кухне. Не заклинанием — взглядом. Тяжёлым, усталым, тем самым, от которого у Сириуса внутри всё переворачивалось, потому что он слишком хорошо помнил, что этот взгляд обычно означал: «Ты сделал глупость. И мы оба это знаем».

— Ты серьёзно? — голос Римуса был тихим, но в этой тишине читалось всё: усталость, страх, та особенная люпиновская тяжесть, которая оседала на плечах, когда речь заходила о детях. — Сириус. Ты серьёзно? Мало тебе одного Гарри, за которого я каждую ночь молюсь, чтобы никто не узнал, где он и с кем? Мало того, что мы каждую минуту рискуем жизнью этого мальчика? Тебе ещё и девочку сюда тащить?

Сириус хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Потому что знал: Римус прав. Как всегда.

— Она не ребёнок, — наконец выдавил он. — Она совершеннолетняя. Она сама...

— Она девчонка, — перебил Римус. — Ей двадцать. Она играла в квиддич, пока мы сражались с Пожирателями. Она не нюхала войны. Она не знает, что такое...

Он замолчал. Не договорил. Сириус знал, что именно Римус хотел сказать: «Она не знает, что такое терять всех, кого любишь, за одну ночь. Я не хочу, чтобы узнала».

В коридоре послышался тихий шорох. Римус обернулся — никого. Только сквозняк от входной двери.
Анджелина уже ушла к себе. Но слова она слышала. Все до одного.
Она не сказала об этом Гарри. Не пожаловалась Молли. Просто в тот вечер дольше обычного сидела на подоконнике в своей комнате, глядя на улицу, и думала.
«Он не верит в меня. Думает, я сломаюсь. Думает, я буду обузой».
Она злилась. Искренне, по-настоящему, той особенной злостью, которая бывает только у молодых и только у тех, кто привык доказывать, что они чего-то стоят. Потом злость прошла. Осталась тихая, холодная обида. Она не знала, что в соседней комнате Римус сидел в кресле, сжимая остывшую кружку, и думал о том же

🥹

Римус Люпин не умел говорить о чувствах. Это знали все, кто был с ним хоть немного знаком. Он мог читать лекции о тёмных существах часами, мог спорить о тактике до хрипоты, мог молчать так, что его молчание говорило громче любых слов. Но сказать «я волнуюсь» или «я боюсь за тебя» — нет. Не мог. Поэтому он делал то, что умел лучше всего. Заботился. Тихо, незаметно, так, чтобы никто не заметил.

Это началось с шарфа.
Октябрь, Манчестер, Анджелина собиралась на тренировку, а Римус стоял в прихожей с видом человека, который решает сложнейшую тактическую задачу.

— Надень шарф, — сказал он. Не спросил, не посоветовал. Сказал.

Анджелина уставилась на него.

— Там на улице...

— Я знаю, что на улице, — перебил он. — Ветер. Сыро. Если простудишься, Сириус с ума сойдёт. И я тоже.

Последние слова он добавил почти шёпотом, будто сам себе. Анджелина надела шарф. Больше не спорила.

Потом были ужины в штабе Ордена. Молли всегда готовила много, на всех, но Римус, проходя мимо стола, где сидела Анджелина, вдруг начинал двигать тарелки. Незаметно так, будто случайно. Пододвигал ближе миску с картошкой. Подливал соус. Клал добавки, пока она отвлеклась на разговор с Гарри.
Однажды она поймала его за этим занятием. Посмотрела вопросительно. Он виновато улыбнулся — той особенной, кривоватой улыбкой, которую она видела у него, только когда он говорил о Джеймсе.

— Ты худая, — сказал он, будто это объясняло всё. — Спортсмены должны хорошо питаться.

— Я ем нормально, — возразила она.

— Теперь будешь есть отлично, — парировал он и пододвинул к ней хлеб.