🤩 𝐎𝐇 𝐋𝐎𝐑𝐃, 𝐈𝐒 𝐇𝐄 𝐑𝐄𝐀𝐋𝐋𝐘 𝐀 𝐓𝐑𝐀𝐈𝐓𝐎𝐑? #𝐏𝐀𝐒𝐓 🥹
🥹 𝐎𝐑 𝐃𝐈𝐃 𝐈 𝐁𝐄𝐓𝐑𝐀𝐘 𝐇𝐈𝐌? 👊
🔤 мифологии ночной кошмар — это не просто плохой сон. Это проделки злого духа, мары, что садится спящему на грудь тяжёлой, незримой тушей, придавливает к постели, лишает дыхания и воли, заставляя метаться между явью и тьмой в полном параличе. В веках люди верили, что кошмары приходят не случайно — они суть вестники, посланники иных миров или попытка чьей-то воли пробиться сквозь толщу подсознания. В волшебном мире эта вера обретает иной оттенок. Здесь принято считать, что плохие сны — это не просто игра воображения, уставшего от дневных тревог. Это эхо. Чей-то зов, доносящийся из глубин магии, из переплетений судеб, из тех узлов, что были завязаны когда-то и до сих пор не распутаны. И именно этим вопросом Джон мучил себя третью ночь подряд.
Третью ночь подряд ему снился один из мародёров. Ладно бы это был Джеймс — родной, ушедший слишком рано, тот, по кому сердце ныло каждый раз, когда память подбрасывала обрывки их юности. Или Сириус — живой, настоящий, с его вечной усмешкой и глазами, что видели слишком много. Но нет. Снился тот, кого он меньше всего хотел видеть даже в кошмарах. Питер Петтигрю.
Молодой. Хрупкий. С тем вечно испуганным взглядом, который когда-то казался безобидным, а теперь, в ретроспективе, был первой трещиной в их дружбе. Но от одного его вида внутри всё переворачивалось — горечь поднималась к горлу, желчь закипала в крови, а зубы сжимались до скрежета, будто он мог перемолоть сам образ предателя одной только яростью.
Каждую ночь Римус оказывался в каком-то пространстве из их общего прошлого. Это могла быть гостиная Гриффиндора, где пахло пылью и старыми заклинаниями, библиотека Хогвартса, залитая косым солнечным светом, пахнущая древней бумагой и воском или их спальня — тёплая, живая, полная смеха и шёпота. Но везде был Питер. Он стоял в углу, сидел на подоконнике, лежал на кровати — всегда рядом, в поле зрения, с этим своим нечитаемым выражением лица, в котором Римус тщетно пытался разглядеть правду.
И каждая попытка наброситься на него заканчивалась одним и тем же. Римус срывался с места, сжимал кулаки, чувствуя, как ярость заливает глаза алым, делая мир ненастоящим. Но в тот самый миг, когда его пальцы почти касались предательского горла — он просыпался.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

Римус дернулся резко, садясь на кровати так, что простыни сбились в комок у ног. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись от напряжения. Он провёл ладонью по лицу, стирая липкий пот и попытался отдышаться. Но в этот раз было что-то иное. Что-то, что заставило его замереть и насторожиться, как старому зверю, учуявшему чужой запах.
На его коленях лежала тонкая оборванная бумага. Будто кто-то в спешке оторвал край от письма и нацарапал на нём почти невидимые буквы пустым стержнем. Только нажатие — и больше ничего. Но он видел их. Чётко. Невероятно чётко для полумрака утра.

Одно-единственное слово.
«Прощение».

Кровь в жилах превратилась в лёд и в ту же секунду полыхнула огнём. Римус вскочил с кровати, сжимая этот клочок бумаги в побелевших пальцах, будто он и был источником всех его проблем. Бумага хрустнула, почти порвалась, но он не ослабил хватки.

— Он не заслужил никакого прощения! — голос сорвался на крик, отражаясь от стен его комнаты. — Он предатель! Он продал Джеймса и Лили! Он убил их! Он разрушил всё!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Римус смотрел на бумагу, на это неровное слово, и чувствовал, как внутри, где-то под слоями ярости и боли, шевелится что-то, чему он отказывался давать имя. Он сжал челюсти так сильно, что заныли зубы, и прошептал почти неслышно:

— Никогда. Я никогда тебя не прощу. Ты этого не заслуживаешь.

Но бумага молчала. И тишина вокруг казалась слишком внимательной.