𝐑𝐎𝐃𝐎𝐋𝐏𝐇𝐔𝐒 𝐋𝐄𝐒𝐓𝐑𝐀𝐍𝐆𝐄: “𝙧𝙤𝙙𝙤𝙡𝙥𝙝𝙪𝙨 𝙡𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙣𝙜𝙚 𝙚𝙡𝙡𝙖 𝙡𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙣𝙜𝙚 ❤️❤️…”

𝙧𝙤𝙙𝙤𝙡𝙥𝙝𝙪𝙨 𝙡𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙣𝙜𝙚
𝙚𝙡𝙡𝙖 𝙡𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙣𝙜𝙚

❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Ветер бился в окна, наполняя спальню ледяным дыханием ночи. В камине догорал огонь, бросая пляшущие тени на стены. Белатрисса стояла у кровати, тяжело дыша после очередной ссоры. Ее глаза горели яростью, а на губах играла презрительная усмешка.

— Ты жалок, Рудольфус, — ее голос был ядом. — Ты думаешь, что владеешь мной?

Он смотрел на нее, сжимая кулаки. Ее дерзость разжигала его, как огонь, который невозможно потушить. Она всегда бросала вызов, всегда ускользала, и это сводило его с ума.

— Я твой муж. Это уже достаточно, чтобы считать тебя моей.

Она рассмеялась, но в этом смехе не было веселья.

— Муж? Или тюремщик?

Эти слова стали последней каплей. Рудольфус шагнул к ней, схватил за запястья и толкнул на кровать. Она не сопротивлялась — только смотрела на него, словно хищница, загнанная в угол, но все еще готовая разорвать охотника.

Его губы настигли ее с яростью, с которой обрушивается буря на прибрежные скалы. Этот поцелуй не был ни нежным, ни ласковым — он был требовательным, безжалостным, насыщенным жаждой обладания.

Белатрисса не отстранилась, но и не покорилась. Ее пальцы впились в его волосы, ногти царапнули кожу, словно предупреждая: "Ты не победил меня". Но Рудольфус только усмехнулся сквозь поцелуй, впиваясь в ее губы еще жаднее, грубее.

Он кусал ее, пробовал на вкус, словно хотел запечатать на ней свой след, стереть всякую мысль о свободе. А она отвечала ему тем же — без пощады, с той же безумной страстью, что горела в ее крови. Их дыхание смешалось, превращаясь в прерывистые рывки, в борьбу, в игру, где не существовало победителя.

Когда он, наконец, оторвался от нее, его губы были припухшими, а в глазах горел огонь. Рудольфус провел языком по своей нижней губе, чувствуя привкус крови, и усмехнулся.

— Ты никогда не сбежишь от меня.

И он снова накрыл ее губы своими, погружаясь в этот безумный, жгучий поцелуй, в котором было столько же ненависти, сколько страсти.

Его губы скользнули вниз, оставляя за собой огненный след по ее коже. Он не был нежен — он требовал, забирал, метил. Его зубы вонзились в тонкую кожу на изгибе шеи, и Белатрисса резко втянула воздух, но не отстранилась.

Рудольфус чувствовал, как ее тело вздрогнуло, как жар прошелся по ней волной. Он знал, что ей больно, но знал и другое — она не остановит его.

— Ты моя, — его голос был низким, пропитанным желанием.

Он спустился ниже, к ключицам, к ложбинке между ее грудей. Каждый новый укус был клеймом, доказательством того, что она принадлежит только ему. На ее коже расцветали багровые следы — следы его ненасытной одержимости.

Когда он сжал губами ее грудь, его зубы снова впились в нежную плоть. Белла выгнулась навстречу, то ли в протесте, то ли в мольбе о большем. Ее дыхание стало прерывистым, ее пальцы впились в его спину, оставляя свои собственные отметины.

Он был жесток в своем требовании, его прикосновения обжигали, словно клеймо, которое он ставил на нее снова и снова. Она выгибалась под ним, то отторгая, то притягивая к себе. Их тела сливались в единое пламя — смесь гнева, боли и безумного наслаждения.

— Скажи, что ты моя, Белла, — его голос был низким, хриплым. — Скажи это.

Она стиснула зубы, отказываясь. Но когда он двигался глубже, когда он находил ту грань, где боль превращалась в экстаз, она задохнулась и невольно прошептала:

— Проклятье… Рудольфус…

Он победил. Но в этой победе не было триумфа — только жгучая зависимость, только необходимость доказать снова и снова, что она принадлежит ему.

---

Когда все закончилось, он лег рядом, тяжело дыша. Белла не ушла, не отвернулась. Она лежала рядом, грудь ее все еще поднималась в неровном ритме.

— Ты никогда не сможешь меня сломать, — прошептала она. — Я всегда буду свободной.

Рудольфус усмехнулся, проводя пальцами по ее коже.

— Ты можешь убегать сколько угодно, моя маленькая мышка, но ты всегда будешь возвращаться ко мне.

Белатрисса закрыла глаза, зная, что в его словах есть правда. Их любовь была клеткой, из которой ей не суждено было выбраться.