Круг из битого стекла.

Сценарий заучен, до боли, до дрожи в подкорке.
Я снова вхожу в этот зал, где погашены свечи.
На стенах - надрезы, на окнах - серые шторки,
И тяжесть привычных ошибок ложится на плечи.
Всё кажется новым, когда начинаешь сначала,
Когда обещаешь: «Теперь всё пойдет по-другому».
Но лодка опять отвязалась от тиши причала
И тянется к шторму, к безумному, злому излому.

Сначала - предчувствие, тонкое, сладкое жало.
Оно шепчет нежно: «Ты помнишь, как ярко горело?»
И я поддаюсь, хоть и знаю, как сильно страдал я,
Как это железо вонзалось в уставшее тело.
Я сам расставляю капканы в знакомой аллее,
Я сам подливаю бензин в затухающий пепел.
Разрушить себя - это то, что я делать умею,
В искусстве падения я и свободен, и светел.

Удар, отрезвление, вкус металлической соли.
Руины того, что пытался построить за месяц.
Добро пожаловать в центр моей персональной боли,
Где каждый кирпич - это старый знакомый кудесник.
Здесь стены кричат о предательстве, страхе и фальши,
Здесь зеркало треснуло, глядя в пустые глазницы.
Я клялся себе, что смогу продвигаться и дальше,
Но снова застрял на одной и той же странице.

Зачем я ломаю всё то, что едва уцелело?
Зачем я вскрываю едва затянувшийся шрам?
Душа — это склад, где валяется лишнее дело,
А тело — давно не собор, а разрушенный храм.
Есть странный уют в этом медленном самораспаде,
В возможности снова коснуться холодного дна.
Я пью этот яд, словно высшей достоин награды,
И в каждой капле - лишь только моя вина.

Цикл безжалостен. Утро приносит похмелье —
Не только от яда, а от осознания краха.
Я снова клянусь, что покину хмельное ущелье,
Что вырвусь из плена, из этого липкого страха.
Я строю заборы, я клею разбитые чашки,
Я верю в прогресс, в чистоту и в молитвенный слог.
Но в самый ответственный миг, на крутом вираже,
Я сам нажимаю на ржавый и верный курок.

Опять этот холод. Опять темнота и одышка.
Опять по кускам собирать свою слабую волю.
Я - автор сюжета, я - загнанная в угол мышка,
Привыкшая к вкусу зерна, окроплённого болью.
Уроборос вечен, хвост съеден, и челюсть сомкнулась.
Мы ходим по кругу, где каждый шатёр - эшафот.
И если б надежда сегодня в душе проснулась,
Я б сам её выгнал на лютый, немой гололёд.

Всё будет по новой. И срыв, и нелепость признаний,
И жажда разрушить, и пепел на чистом полу.
Среди бесконечных и злых самоистязаний
Я снова танцую на битом, блестящем стеклу.
И нет ни врагов, ни судьбы, ни небесного гнева
Лишь я и моё отражение в мутной воде.
Я - корень и плод омертвевшего, чёрного древа,
Застрявший навечно в своей же привычной беде.