Есть ли пациенты, которые остались в твоей памяти и с какой историей это связано? 🤩

Да, один такой пациент остался в моей памяти. Это был ребёнок, что само по себе странно, поскольку детские лица обычно не задерживаются в моём сознании надолго. Этот случай выделялся из общего ряда по причинам, которые я не сумел сразу понять, а когда сформулировал их, они уже не имели значения. К тому моменту мальчика не стало.

Его привезли в больницу поздней осенью. Помню, что погода в тот день была особенно мрачной даже по шотландским меркам: дождь с мокрым снегом заливал окна, а свет в коридорах горел тускло. Мальчику было около десяти лет. Его доставили с запущенным абсцессом, который развился настолько стремительно, что к моменту осмотра отёк уже распространился на половину лица, перекосив его почти до неузнаваемости. Любой другой ребёнок, оказавшись в подобном состоянии, наверняка плакал бы, звал мать или, по крайней мере, инстинктивно прижимал руку к больной щеке, но этот мальчик сидел на кушетке неподвижно, опустив руки на колени, и смотрел прямо перед собой. Во взгляде читалось нечто такое, чего я поначалу не сумел распознать, но что позже определил как почти взрослое спокойствие, граничащее с безразличием к собственной участи. Когда я спросил, больно ли ему, он перевёл взгляд на меня и ответил:

Я не знаю, что значит больно.

И вот тогда я замер, ибо услышал в его словах точную копию того, что мог бы сказать о себе я сам, если бы кто-нибудь догадался задать мне этот вопрос в детстве.

Дальнейшее обследование подтвердило мою догадку, хотя мальчик, в отличие от меня, не страдал врождённой нечувствительностью — его случай был сложнее и, пожалуй, трагичнее: он чувствовал прикосновения и тепло, но болевые сигналы его мозг попросту не обрабатывал. Он рос, не понимая, почему другие дети плачут, когда падают, почему взрослые отдёргивают руки от горячего, почему мир, в котором он жил, постоянно твердил о какой-то боли, которую он никогда не испытывал и в существование которой ему приходилось попросту верить на слово. В один день я, склонившись над креслом во время дренирования абсцесса — процедуры, которую любой обычный пациент перенёс бы с трудом, — увидел, что он продолжает сидеть всё так же неподвижно и смотреть на меня изучающим, спокойным взглядом. Впервые за всю свою медицинскую карьеру я почувствовал нечто, что можно было бы назвать резонансом. Не сочувствием, а, скорее, узнаванием, словно посмотрел в зеркало, которое показывало мне меня, только на пятнадцать лет моложе и с чужими чертами лица.

Я вылечил его за несколько приёмов. В процессе мы почти не разговаривали, но между нами установилось молчаливое понимание, не нуждающееся в словах. Теперь я думаю, что оно возможно только между двумя людьми, одинаково выброшенными за пределы общего для всех человеческого опыта. Однажды, на последнем приёме перед выпиской, он протянул мне банку с леденцами и сказал:

Это вам. Мама говорит, что врачам нужно говорить спасибо.

Я взял банку и поставил на стол, не зная, что на это ответить. Сам жест показался чужеродным, что на какое-то время я попросту лишился дара речи. Позже санитарка сделала фотографию: я стою среди детей из педиатрического отделения, тот самый мальчик сидит прямо передо мной на корточках, а на заднем плане виднеется его банка, которую я так и не убрал.

Через месяц после выписки он погиб от аппендицита, который развился стремительно и оказался диагностирован слишком поздно. Он попросту не знал, что такое боль в животе, и даже когда воспалённый аппендикс лопнул, его тело молчало, продолжая функционировать. Когда услышал об этом от одного из коллег, я не испытал печали, а почувствовал нечто другое: некую злость на мир, в котором ребёнок, ни разу не почувствовавший боли, умер именно от того, что не мог её почувствовать.

🌟🌟  🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩