Он смотрел на меня снизу вверх, из своего беспомощного положения, и в этом взгляде читалось больше, чем боль: обвинение и приговор, словно я подтвердил всё, чего он боялся, — будто его кошмар обрёл плоть и стоял теперь надо мной с окровавленным скальпелем в руке, не случайность и не ошибка, а сама суть того, чем я являлся.

Виной стало его поведение — дёрганье в кресле, неспособность держать себя в руках, животный страх: если бы он лежал спокойно, ничего бы не случилось, но он не мог и теперь расплатился за это. Я закончил процедуру, наложил повязку и выпрямился: пациент всё ещё лежал неподвижно, отвернув лицо к стене, плечи мелко вздрагивали от внутреннего озноба. Я вымыл руки, сел за стол, открыл журнал — нужно было записать ход операции, отметить случайно углублённый разрез, указать прогноз по заживлению. Прежде чем взять ручку, я сказал прийти через три дня — проверить заживление.

Он не ответил, поднялся медленно и направился к двери, не оглядываясь и не прощаясь. Когда входная дверь закрылась, я ещё некоторое время сидел в тишине, прокручивая в памяти его лицо в тот момент, когда скальпель вошёл глубже, чем следовало: боль, которую я никогда не чувствовал, отразилась в его чертах с такой полнотой, с такой обнажённой откровенностью, что я почти мог её увидеть. Почти. Этого было недостаточно — мне требовалось больше данных, больше наблюдений, больше таких моментов, когда чужое тело перестаёт лгать и выдаёт себя целиком.

😀😀     ✍️✍️.✍️✍️
😀😀       🌟 ✍️✍️✍️✍️✍️✍️

🌟🌟  🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩