важно – когда даже за Ставрогиным можно разглядеть какую-то идею, как бы мистична и инфернальна его фигура не была. Это меня немного фрустирует, так как идею я хочу схватить. Возможно стоит прочитать рассказ "Двойник", чтобы понять лучше, если там это объяснено точнее. С Сокольским в некотором смысле то же самое – совсем не понятно в конце, а что это за человек?

6. Совсем сайдноут: после прочтения Цвейга задумалась о том, что рецепт прихода к богу и праведной жизни, который Достоевский дает в "Карамазовых" – это как раз толстовство. Старец Зосима, который проповедует любовь к каждому листику и к каждой птичке, и одновременно с этим признание за собой вины за все, что происходит на свете, – это тот же Левин в конце "Анны Карениной", который лежит на траве и понимает, что бог повсюду и его не нужно осмысливать, а нужно чувствовать розлитую по всему миру его любовь. Это у Достоевского – христианство маленьких детей и "семидесятипудовых купчих", вера не осмысленная и не вымученная, а вера интуитивная, слепая, "умильная". Достоевский велик в том, что когда он сам дает ключ к этому счастью, он сам же его отвергает, как раз потому что та самая слезинка ребенка не стоит всего мирового искупления и никакой мировой гармонии, и не может он слепо, всецело, окончательно полюбить бога из-за этой детской слезинки, равно как Иван Карамазов. Достоевский, и все его герои, не могут растворить свое его в вечности, растворить себя в мировой любви. Они как раз очень болезненнно осознают и осмысляют свое Я, пытаются постоянно разрешить свою расколотость какой-то великой идей или великим горем или великой жертвой, которые бы сделали их личность цельной. И понятно, что им это не удается, так как Достоевский ненавидит завершенность, и ненавидит окончательность, и ненавидит покой. Кириллов находит завершенность в своей идее – поэтому убивает себя, и это очень характерно. Спасение у Достоевского, кажется, уловил хорошо Ницше: Иван Карамазов говорит "Я спрашивал себя много раз есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победила во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого". Пока человек жив, он приницпально не может перестать страдать, не может навеки успокоиться, не может прийти к богу и не может его окончательно отринуть от себя. Всю жизнь он вынужден отрицать себя и отрацать бога и снова обретать бога и снова обретать себя, в этом страдании, в этой вечной судороге, отчаянности и потерянности и лежит красота жизни, поэтому нужно страстно любить страдание и любить жизнь.


P.S. вы возможно спросите советую ли я читать "Подростка" – да, конечно советую, так как даже не самая удачная работа Достоевского все равно на голову выше многих других книг.