📍Ленсовета
📍Реж.: Юрий Бутусов
📍Состав: Сергей Мигицко, Наталья Шамина, Ольга Муравицкая, Александр Новиков, Сергей Перегудов, Евгений Филатов
📍Ссылка на запись
Кратко — он про жизнь, которую мы откладываем. Которую не умеем жить, которой боимся. А потом жалеем — но времени уже нет. Об отчаянных попытках перерисовать все. О человеческой несвободе.
Мы все знаем об этом. Но спектакли обладают необъяснимой магией — и так глубоко проводят мысли внутрь, что ты начинаешь чувствовать их по-другому.
Пока я писала, подумала про аналогию с гастроскопией (боже, простите меня). Но ощущается правда так: тебе больно, неприятно, мучительно, хочется это выплюнуть и забыть, как страшный сон. Никогда не вспоминать и не думать. Но теперь ты вынужден с этой мыслью жить. Страшной, раздирающей, пугающей. А будешь ли что-то менять или нет (как герои «Дяди Вани») — на совести.
Может быть, именно у меня она так сильно срезанировала в этот период. Но даже если так — стояла и хлопала я, обливаясь слезами.
Это не классический Бутусов (если у меня есть право называть себя человеком, который что-то понимает в его постановках). Здесь не было его излюбленных танцев. Не было обрывочных сцен — весь спект построен на одной сюжетной линии. Было очень много монологов и диалогов.
Сценография — бумажные стены с дверьми-комнатами. Почитала в одной научной работе (да, по нему пишут научные работы), что это можно воспринимать как коммунальную квартиру или как психбольницу. Но буквально в первые минуты Соня бегала по сцене с загнутыми назад руками. И я уверена, что это снова аллергия на птицу, которых ЮБ так любит.
А значит, пространство — клетка, из которой никому из героев не суждено выбраться (оно становится site-specific art — термин, который означает преобразование места в активного участника действия).
Даже разломав эти стены топором в конце, Соня не окажется в мире внешнем — она навсегда заточена в своем внутреннем. Со своей уверенностью, что жизнь и благодать начнется только после смерти. А сейчас нужно просто немного потерпеть.
Прошу, посмотрите 3 прикрепленных минуты ее финального монолога из записи. Количество символов не дает мне оставить эту исповедь в полном объеме, поэтому приходится сокращать:
«Надо жить. Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней. Долгих вечеров. Будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба. Будем трудиться для других — и теперь, и в старости. Не зная покоя. А когда наступит наш час, мы покорно умрем. И там, за гробом, мы скажем, что мы плакали, что мы страдали, что нам было горько. И Бог сжалится над нами. И мы с тобой, милый дедя, увидим жизнь светлую, прекрасную. И счастью — мы обрадуемся. И на теперешнее наше несчастье оглянемся с улыбкой, с умилением. И отдохнем. Я верую»
Сам дядя Ваня для всех героев немного странный. Да и для зрителей тоже. Отбивает чечетку, резко дергает руками, стучит ногами. Пытается укрась пузырек с морфием, чтобы закончить наконец это бренное существование.
Но в этих конвульсиях — его бьющаяся душа. Которая пытается вырваться из порочного круга, начать что-то делать. Ей так и не удается. Он даже вытаскивает камни из карманов — освобождается от груза, который нес всю жизнь. Видимо, чтобы облегчить смерть.
«Если бы можно было прожить весь остаток жизни как-то… как-то соврешенно по-другому. Проснуться однажды в тихое ясное утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто, рассеялось, как дым. Начать бы все с начала. Но… Как начать? С чего начать?»
Интересная сцена с монологом профессора, который говорит о своих абсолютно меркантильных взглядах на жизнь. И в процессе монолога снимает с себя кучу одежды. Будто бы пытался весь спектакль быть одним человеком, а потом устает и решается оголиться. И внешне, и внутренне.
«Дядю Ваню» больше не покажут — это была последний раз.
Ленсовета делает ужасные вещи — и эта эмоция отчаяния, ненависти, презрения буквально витала по всему залу на авациях, которые не прекращались до самого конца. Конца эпохи прекрасного.