Post #1227
546
Вечер. Во дворе Гудаутского госпиталя было очень много людей — непривычно много. У калитки стояла машина, кажется, то ли «тройка», то ли «шестёрка». Вокруг неё столпились люди, а на крыше лежал динамик, подключённый к автомобильному радио.
Из динамика звучал голос. Передавали, что наши войска находятся уже в районе Сухумского железнодорожного вокзала и продвигаются дальше, вглубь города.
Мне тогда было четырнадцать лет. И те эмоции сегодня трудно с чем-либо сравнить.
Я помню только, что, услышав это сообщение, снял с себя белый халат и повесил его прямо на калитку госпиталя. После этого мы с мамой пешком пошли домой — в квартиру в Гудауте, где жили в то время.
Наверное, это совсем небольшой эпизод в истории войны — воспоминание одного отдельно взятого человека, тем более ребёнка. Но именно так в моей памяти осталось известие о том, что абхазские войска вошли в Сухум.
Через несколько дней, 29 сентября, мы с родителями поехали в город.
Я уже не помню, с кем мы ехали и на какой машине. Осталось только ощущение дороги и очень сильного волнения. Хорошо помню момент, когда мы пересекли Гумистинский мост и дальше ехали в сторону Сухума по Ачадарской трассе.
Дорога была разбита. То здесь, то там прямо из асфальта торчали неразорвавшиеся боеприпасы — мины или снаряды. Где-то что-то горело, повсюду висели оборванные провода.
Таким я впервые увидел Сухум после войны.
Мы приехали к себе домой. Многие подробности тех первых дней уже стёрлись из памяти. Помню только, что примерно после двенадцати часов дня мы, дети, старались далеко в город не выходить. В Сухуме постоянно была слышна стрельба. Я и сегодня не могу точно сказать, с чем она была связана, но особенно часто стреляли к вечеру.
Вообще этот период — конец сентября и первые месяцы после возвращения — остался в памяти отдельными кадрами. Какие-то выходы в город, встречи, разговоры, случайные эпизоды.
Потом проходили недели, месяцы. Постепенно выстрелов по вечерам становилось всё меньше. Город медленно возвращался к какой-то обычной жизни.
Но обычной эту жизнь ещё очень долго назвать было невозможно.
В городе не было воды.
Мы ходили за ней к источникам. Брали тележку, ставили на неё большой пятидесятилитровый бак и поднимались наверх — помню место в районе виэма, рядом с президентским гаражом, выше по склону. Там ведрами набирали воду в бак, потом везли его обратно домой.
Дома воду снова приходилось переливать ведрами и поднимать наверх, в квартиру. Мы наполняли ею ванну. Чтобы заполнить её хотя бы более-менее, таких рейсов приходилось делать несколько.
Вот такими простыми вещами тоже запомнилось послевоенное время: вода, которую надо было привезти на тележке; редеющие со временем вечерние выстрелы; разбитый город.
И белый халат, который я снял с себя в тот вечер и оставил на калитке Гудаутского госпиталя.
Почему на мне вообще был белый халат? Что четырнадцатилетний мальчик делал в военном госпитале?
Это уже другая история.
История о том, как мы, ещё совсем детьми — двенадцати-, тринадцати-, четырнадцатилетними ребятами, — помогали в госпитале. Не приходили туда посмотреть или ненадолго помочь. Мы там, по сути, работали.
К большому сожалению, мне до сих пор не удалось найти фотографий или видеозаписей того времени. А очень хотелось бы увидеть тех ребят — нас самих — какими мы были тогда, в белых халатах, в Гудаутском госпитале.
Но рассказ о госпитале заслуживает отдельной главы.
Сегодня, вспоминая тот сентябрь, я снова вижу тот двор, слышу голос из динамика, помню дорогу через Гумисту и первое возвращение домой.
Прошло много лет, но для меня Сухум того сентября так и остался городом, в который мы возвращались с совершенно особым чувством — как домой после очень долгого отсутствия.
С Днём освобождения, мой любимый Сухум.
Спасибо всем, благодаря кому мы смогли вернуться домой.
Вечная память тем, кто отдал за это свою жизнь.
Из динамика звучал голос. Передавали, что наши войска находятся уже в районе Сухумского железнодорожного вокзала и продвигаются дальше, вглубь города.
Мне тогда было четырнадцать лет. И те эмоции сегодня трудно с чем-либо сравнить.
Я помню только, что, услышав это сообщение, снял с себя белый халат и повесил его прямо на калитку госпиталя. После этого мы с мамой пешком пошли домой — в квартиру в Гудауте, где жили в то время.
Наверное, это совсем небольшой эпизод в истории войны — воспоминание одного отдельно взятого человека, тем более ребёнка. Но именно так в моей памяти осталось известие о том, что абхазские войска вошли в Сухум.
Через несколько дней, 29 сентября, мы с родителями поехали в город.
Я уже не помню, с кем мы ехали и на какой машине. Осталось только ощущение дороги и очень сильного волнения. Хорошо помню момент, когда мы пересекли Гумистинский мост и дальше ехали в сторону Сухума по Ачадарской трассе.
Дорога была разбита. То здесь, то там прямо из асфальта торчали неразорвавшиеся боеприпасы — мины или снаряды. Где-то что-то горело, повсюду висели оборванные провода.
Таким я впервые увидел Сухум после войны.
Мы приехали к себе домой. Многие подробности тех первых дней уже стёрлись из памяти. Помню только, что примерно после двенадцати часов дня мы, дети, старались далеко в город не выходить. В Сухуме постоянно была слышна стрельба. Я и сегодня не могу точно сказать, с чем она была связана, но особенно часто стреляли к вечеру.
Вообще этот период — конец сентября и первые месяцы после возвращения — остался в памяти отдельными кадрами. Какие-то выходы в город, встречи, разговоры, случайные эпизоды.
Потом проходили недели, месяцы. Постепенно выстрелов по вечерам становилось всё меньше. Город медленно возвращался к какой-то обычной жизни.
Но обычной эту жизнь ещё очень долго назвать было невозможно.
В городе не было воды.
Мы ходили за ней к источникам. Брали тележку, ставили на неё большой пятидесятилитровый бак и поднимались наверх — помню место в районе виэма, рядом с президентским гаражом, выше по склону. Там ведрами набирали воду в бак, потом везли его обратно домой.
Дома воду снова приходилось переливать ведрами и поднимать наверх, в квартиру. Мы наполняли ею ванну. Чтобы заполнить её хотя бы более-менее, таких рейсов приходилось делать несколько.
Вот такими простыми вещами тоже запомнилось послевоенное время: вода, которую надо было привезти на тележке; редеющие со временем вечерние выстрелы; разбитый город.
И белый халат, который я снял с себя в тот вечер и оставил на калитке Гудаутского госпиталя.
Почему на мне вообще был белый халат? Что четырнадцатилетний мальчик делал в военном госпитале?
Это уже другая история.
История о том, как мы, ещё совсем детьми — двенадцати-, тринадцати-, четырнадцатилетними ребятами, — помогали в госпитале. Не приходили туда посмотреть или ненадолго помочь. Мы там, по сути, работали.
К большому сожалению, мне до сих пор не удалось найти фотографий или видеозаписей того времени. А очень хотелось бы увидеть тех ребят — нас самих — какими мы были тогда, в белых халатах, в Гудаутском госпитале.
Но рассказ о госпитале заслуживает отдельной главы.
Сегодня, вспоминая тот сентябрь, я снова вижу тот двор, слышу голос из динамика, помню дорогу через Гумисту и первое возвращение домой.
Прошло много лет, но для меня Сухум того сентября так и остался городом, в который мы возвращались с совершенно особым чувством — как домой после очень долгого отсутствия.
С Днём освобождения, мой любимый Сухум.
Спасибо всем, благодаря кому мы смогли вернуться домой.
Вечная память тем, кто отдал за это свою жизнь.
- 🔥 4
- 🙏 3
- 👍 2
- ❤ 1
- 👏 1
