Вечер. Во дворе Гудаутского госпиталя было очень много людей — непривычно много. У калитки стояла машина, кажется, то ли «тройка», то ли «шестёрка». Вокруг неё столпились люди, а на крыше лежал динамик, подключённый к автомобильному радио.

Из динамика звучал голос. Передавали, что наши войска находятся уже в районе Сухумского железнодорожного вокзала и продвигаются дальше, вглубь города.

Мне тогда было четырнадцать лет. И те эмоции сегодня трудно с чем-либо сравнить.

Я помню только, что, услышав это сообщение, снял с себя белый халат и повесил его прямо на калитку госпиталя. После этого мы с мамой пешком пошли домой — в квартиру в Гудауте, где жили в то время.

Наверное, это совсем небольшой эпизод в истории войны — воспоминание одного отдельно взятого человека, тем более ребёнка. Но именно так в моей памяти осталось известие о том, что абхазские войска вошли в Сухум.

Через несколько дней, 29 сентября, мы с родителями поехали в город.

Я уже не помню, с кем мы ехали и на какой машине. Осталось только ощущение дороги и очень сильного волнения. Хорошо помню момент, когда мы пересекли Гумистинский мост и дальше ехали в сторону Сухума по Ачадарской трассе.

Дорога была разбита. То здесь, то там прямо из асфальта торчали неразорвавшиеся боеприпасы — мины или снаряды. Где-то что-то горело, повсюду висели оборванные провода.

Таким я впервые увидел Сухум после войны.

Мы приехали к себе домой. Многие подробности тех первых дней уже стёрлись из памяти. Помню только, что примерно после двенадцати часов дня мы, дети, старались далеко в город не выходить. В Сухуме постоянно была слышна стрельба. Я и сегодня не могу точно сказать, с чем она была связана, но особенно часто стреляли к вечеру.

Вообще этот период — конец сентября и первые месяцы после возвращения — остался в памяти отдельными кадрами. Какие-то выходы в город, встречи, разговоры, случайные эпизоды.

Потом проходили недели, месяцы. Постепенно выстрелов по вечерам становилось всё меньше. Город медленно возвращался к какой-то обычной жизни.

Но обычной эту жизнь ещё очень долго назвать было невозможно.

В городе не было воды.

Мы ходили за ней к источникам. Брали тележку, ставили на неё большой пятидесятилитровый бак и поднимались наверх — помню место в районе виэма, рядом с президентским гаражом, выше по склону. Там ведрами набирали воду в бак, потом везли его обратно домой.

Дома воду снова приходилось переливать ведрами и поднимать наверх, в квартиру. Мы наполняли ею ванну. Чтобы заполнить её хотя бы более-менее, таких рейсов приходилось делать несколько.

Вот такими простыми вещами тоже запомнилось послевоенное время: вода, которую надо было привезти на тележке; редеющие со временем вечерние выстрелы; разбитый город.

И белый халат, который я снял с себя в тот вечер и оставил на калитке Гудаутского госпиталя.

Почему на мне вообще был белый халат? Что четырнадцатилетний мальчик делал в военном госпитале?

Это уже другая история.

История о том, как мы, ещё совсем детьми — двенадцати-, тринадцати-, четырнадцатилетними ребятами, — помогали в госпитале. Не приходили туда посмотреть или ненадолго помочь. Мы там, по сути, работали.

К большому сожалению, мне до сих пор не удалось найти фотографий или видеозаписей того времени. А очень хотелось бы увидеть тех ребят — нас самих — какими мы были тогда, в белых халатах, в Гудаутском госпитале.

Но рассказ о госпитале заслуживает отдельной главы.

Сегодня, вспоминая тот сентябрь, я снова вижу тот двор, слышу голос из динамика, помню дорогу через Гумисту и первое возвращение домой.

Прошло много лет, но для меня Сухум того сентября так и остался городом, в который мы возвращались с совершенно особым чувством — как домой после очень долгого отсутствия.

С Днём освобождения, мой любимый Сухум.
Спасибо всем, благодаря кому мы смогли вернуться домой.
Вечная память тем, кто отдал за это свою жизнь.