Второй же просто смотрел на все это. Он вообще большую часть времени делал то, что просто смотрел, особо ни во что не вмешиваясь. Он наблюдал за людьми, за портретами, за городами, за дорогами за автобусным окном. Он усваивал и учился, как учится машина, сохраняя информацию, которая понадобится ей потом. Он кивал головой, когда находил подтверждение своим выводам, и качал, когда ему что-то было непонятно. П. ненавидел его кормить, но все, что он проживал, что испытывал, с кем говорил и с кем встречался, было топливом для этого внутреннего его. Тот поглощал самые тонкие секунды, самые интимные наблюдения, те вещи, которые люди обычно стремятся скрыть. Волос, заправленный за ухо. Поворот головы. Поцелуй украдкой в школьном коридоре. Жест, увиденный из окна. Взгляд, полный страха – до того, как смотрящий овладеет собой. Все то, что проваливалось в паузы и не было сказано, но для П. как будто было. Он не знал, видели ли это другие. Второй точно видел. А самому П. было плевать.

Тем старше П. становился, тем сильнее становился второй. Это происходило так постепенно и так самому П. непонятно, что, будь он верящим в религию или другое, высшее мироустройство, он и правда подумал бы, что кто-то нажал на кнопку в заранее продуманной программе. При этом первый никуда не делся, и слабее тоже не стал. Но пока что он мог предложить ему примоститься где-нибудь рядом. Он не собирался предлагать второму свою жизнь. Достаточно и того, что тот и так все время свистел ему на ухо. 

В корне текстов был именно второй. Первый без умолку болтал, сбивался, повторяя одни и те же мысли по третьему разу, задумывался, пристально смотря в небо, говорил «Ладно» и «Да блин!», и все равно не находил нужное слово. Когда П. слушал себя со стороны – а с ним это иногда случалось – то думал, что, черт возьми, он говорит как курица лапой. Плюется словами, даже не пережевав их до конца.

Зато в текстах – в текстах включался второй. Это было так же просто, как переключение передач в машине – и вот , уже можно было давить на газ, и он несся вместе с текстом вперед. И больше не надо было ни о чем беспокоиться. Вернее, надо было беспокоиться, но не так, когда кто-нибудь опять смотрел на него вопросительным взглядом.

Он впервые по-настоящему понял это [...] – понял, как это, когда в тексте образуется водоворот, и его подхватывает и тащит центростремительная сила. Кое-какие авторы, которых П. читал – «Убери это, что за гадость!» отзывалась о них его бабушка – говорили, что действие текстов похоже на метморфин, героин, ЛСД.
Второй вел его по тексту иногда с трудом, как будто брал за руку и тянул за тобой, а П. сопротивлялся, а иногда они бежали, даже неслись, рядом, и он одновременно видел и не видел внешний мир вокруг – музыку, поверхность стола, лица людей – потому что где-то еще крутилась другая пленка, и ему дана была способность рассмотреть, что там происходит.

Во втором была сила, которой в самом П. не было. Может, поэтому он воспринимал второго как отдельную личность, отдельного, со своими контурами, человека – потому, что разница между ними двумя была так разительна. Они даже не были друзьями. Как в одном и том же человеке могут уживаться двое, которые даже не были бы друзьями, разведи их по разными телам? Может, у них была бы пара философских разговоров, а потом первому бы стало скучно, и он улетел бы по своим делам, а второй бы остался сидеть, глубоко в своих мыслях. П. иногда так себя и чувствовал – как будто одна его часть рвется лететь, впитывать, вглядываться в мир, пока еще не кончился день. А вторая застыла на месте и думает. Она все время думает.

Хорошо, что их там не собрался целый отряд, думал П. Один проститутка, другой убийца, третий фанат традиционных ценностей. Хотя, может, было бы неплохо пожить в теле фаната традиционных ценностей?