Я иногда стараюсь специально зайти к те места моего мозга, где теперь отключили свет. Стою посреди белого пятна и оглядываюсь – может вспомню что. Может, что-то захочу. Почему я не могу испытать сочувствия?
Я обнаружил, что сочувствие отключилось, случайно – ковылял домой из той самой закрытой по ночам лавки и на асфальте увидел очертания раздавленного голубя. Не пятно, а именно очертания на поверхности, как оттиск на камне. Может, ночной счет давал такой эффект, а может, у меня перед глазами все плыло.

Я отчетливо видел контур поднятых, сложенных вместе, пушистых крыльев. Я смотрел на эти линии просто так, не как на смерть, а как на оттиск движения, как на вечно отраженное желание двигаться вперед – и бесконечное припечатывание, припечатывание, припечатывание нас настоящим.  

Я не хочу улететь. Нет, я не хочу улететь. Я хочу пролететь – сквозь наш дом насквозь, влететь с южной стороны и вылететь с северной – если бы я был голубем, то спикировал бы с крыши и сделал именно так.
Пролететь, чтобы он начал спать, действительно спать, и ночь стала ночью, а день днем, а паузы между сном стали становиться все длиннее и длиннее, и сам сон уже не был похож на сидение в темном кинотеатре, где на проекторе бесконечно крутятся засвеченные картинки.

Чтобы ко сну вернулась его прежняя глухая сладость – выдавались участки, где картинки вообще перестали крутиться, и в мозгу не плелись бесконечные нити. Не сразу, но все-таки вернулась.


В моем изжаренном мозге есть что-то умиротворяющее. Там есть пустота. Если присмотреться, чуть-чуть прищурив глаза, то я окружен стеной потрясающего равнодушия.
Я равнодушен к тому, что я захожу в магазин – здесь почти все желто-оранжевое, и с трех сторон меня обступают витрины – и на кассе ко мне вдруг подходит паренек почти с меня ростом, в капюшоне, надвинутом глубоко на лицо, и ровным голосом просит дать монетку. Под капюшоном я вижу его глаза. Я только долю секунды вижу его глаза, и вижу их так же поверхностно, как витрины магазина – формы, а не надписи. Пестроту цветов, а не то, почему вон там розовое пятно, а там растекся жидкий желтоватый крем.
Его глаза совершенно пусты, совсем пусты, так, что мне на полсекунды кажется, что я никогда не видел настолько пустых глаз. Я не успеваю заметить, расширены ли в них зрачки, или сжаты в точку, и поэтому выражения в них никакого нет – но мне кажется, что из капюшона на меня смотрит пустота, и она же говорит со мной ровным голосом. Ей нужна от меня всего лишь монета, но монеты мало, чтобы откупиться от ее навязчивого присутствия. Может быть, кусок хлеба ей нужен тоже.
Мне не страшно. Мне даже не жаль. На месте пустоты что-то было, точно что-то было, до того, как у него по венам побежало то, что не должно было бежать. Нужно было бежать, думаю я, подцепляя краем пальца монету в кошельке. Я забочусь о том, чтобы мой палец не коснулся его пальца. Нужно было бежать совсем в другую сторону.
Я отворачиваюсь к кассе, и в следующий момент его уже нет – и на улице нет, и за витриной нет, и даже за моей спиной нет. Я только догадываюсь, куда он пошел.
Равнодушие смыкается вокруг меня стеной.