Я выходил на улицу и с трудом понимал, где я, и почему мостовая так выгибается подо мной и сопротивляется моим ногам – я шел вперед, покачиваясь, а когда приходил, то оказывалось, что лавка уже закрыта и пуста, и я некоторые время просто стоял и тупо смотрел на дверь, где были развешаны разноцветные объявления, и крест-накрест наклеены афишки с полураздетыми женщинами.

Я плелся, так же шатаясь, домой, потому что лето – а тогда было лето, по крайней мере иногда мне казалось, что это действительно лето – меня изнуряло и я, чуть не дойдя до подъезда, внезапно чуть не забывал, почему я возвращаюсь с пустыми руками. И почти поворачивал обратно. Вдруг в следующий раз я проснусь наконец, и лавка будет открыта? Вдруг правда? В двери будет желтый свет, и владелец высунет оттуда свою улыбающуюся чумазую физиономию,  и позовет меня внутрь?

Помнится, когда надо было все-таки смотреть на часы, то они каждый раз показывали разное время. Очень странно – я готов был поклясться, что смотрел туда ровно две минуты назад – но ничего подобного на циферблате не было.
- По-моему, время у нас кто-то крадет, - сказал я ей однажды. – Может, выследим его?
- Ага.
Глаза у нее были полузакрыты, и она так и говорила, ровно, не открывая их – ресницы только немного шевелились от дыхания.
- С саблей.
- Что?
- С саблей.
- С какой саблей?
- А. Ну какие там бывают сабли.
Она зевнула.
- Деревянные? Как у пиратов?
Она уже спала.

Большая часть наших разговоров были такими. Отдельными словами, полушепотом, неотчетливыми, разомкнутыми  порванными посередине. Даже в словах были дыры – если во всем остальном да, то почему бы и не в словах.

Это ничего не значило, потому что у нас обоих было чувство, что если один послал сигнал, то другой его обязательно примет. Даже сабля, которая вполне могла бы повиснуть на потолке нашей комнаты и нечаянно свалиться кому-то из нас на голову – все равно не повисла. Я подхватил ее и помахал немного.

Между обрывками сна невыносимо было жить. Но когда я думал это «невыносимо», то думал про эту самую саблю.

Выследить время у нас так и не получилось – оно все равно уходило. Как прохожий, заворачивало за угол улицы. Как водитель автобуса, захлопывало двери перед нашим носом и отказывалось подождать. Обычно это означает, что у водителя плохое настроение. Какое настроение было у времени, я не знаю.

Никто не предупредил нас, что оно будет нестись такими скачками, покрывая сразу недели своими длинными ногами, которые то складывались в гармошку, то снова раскрывались, как у кузнечика. Когда он долго не засыпал, то я рассказывал ему про секретного агента-время. Плоского типа в очках и с квадратной головой, который тем не менее ловко перемещался по листу, согнув одну руку в локте и сжимая в ней револьвер. Он вечно исчезает, когда надо проследить за его перемещениями, и появляется и сидит рядом, когда он совершенно не нужен. Секретный агент-время. Я сбивался и начинал рассказывать снова.

- Мда, это не усталость. – сказала она как-то. – Усталость давно пролетела мимо.
Усталость действительно пролетела мимо, где-то еще в начале дистанции. Усталость это где-то там, где бегунам дают стаканчики с водой, и они сжимают их за край двумя пальцами, быстро опрокидывают в себя, и бегут дальше, перебирая мускулистыми ногами.
Усталость это где-то там, где могут утереть со лба пот. Где горизонт не кренится чуть влево, и не можешь понять, это ты наклонил голову влево или горизонт все-таки кренится, и, пока ты пытаешься его поправить, обнаруживаешь себя опять во сне, а потом в следующем дне. И день этот наступил, никого не спросясь.

Усталость это там, где зоны внутри тебя еще не начали по очереди отключаться. Где сигналы бегут по целым белым, хоть и раскаленным, нервным окончаниям. Где лоб твой не покрывается испариной, мышцы не твердеют, а в затылке не затягивается узел все туже и туже.