Без названия

Суббота, потому можно опубликовать что-нибудь не совсем по теме канала.

Я тут недавно написала кусок текста, где герой совершенно в отбитом состоянии.
Кусок мне прямо очень нравится. Наверное, потому, что удалось поймать это в себе, и я так и писала - как всадник без головы.

Про себя я называю это "писать близко к кости", и да, это облегчение - писать жестче, чем я тут обычно пишу, писать хлестче. Потому что не надо покрывать это добродушием.

Дисклеймер - если вы художественные тексты в гробу видали, то можно пропускать 😁

***

В тот длинный, похожий на один сплошной тяжелый сон с редкими просыпаниями, период, когда он мало спал, я вдруг понял, что внутри у меня начали пропадать части. Стали обнаруживаться дырки в памяти. Дырки в воле. Дырки в голове.
Да даже дырки в желании жить. Но я-то знал, что с желанием жить у меня все в порядке, и никому в этом не признавался.

В этот момент я не всегда мог разобрать, где я – смотрю на нас с ним сверху, или сплю и одновременно вижу, как беспокойно ерзает по простыне моя нога, или я сижу рядом с ней на кровати, и на ее спине видны напряженные, перекрученные мышцы, и я провожу рукой ей по волосам – все потому, что мне хочется как-нибудь облегчить засунутую в них боль.

В этих дырках что-то посвистывало. Сон мне тогда казался сильно привлекательней реальности. Во сне было так интересно, что я с удовольствием все время проводил бы во сне – но я проводил там только его отдельные лоскутки, которая таяли сразу же, когда я просыпался, а потом иногда еще всплывали мне в голову, пока я дремал, в полуотключке, сидя в кресле, или на стуле, едва не утыкаясь носом в кофейную чашку, даже не чувствуя запаха. Как будто запах мне тоже кто-то отключил.

Все то, что бежало тогда мимо меня, запустилось тогда на ускоренную перемотку, и я не успевал разложить по своим пищеблокам, хранившим воспоминания, что-нибудь, что можно было бы пришпилить конкретной датой. Все покрывало то, как мне хотелось спать. Мне просто слишком сильно хотелось спать. Мне ничего не сильно не хотелось, как спать, просто спать, а не смотреть, как раскручивается эта бесконечная катушка сиреневых ниток.

Внутри меня пропадали и отключались прежде чувствительные зоны. Я все думал – а что, интересно, происходит с моим мозгом? Эти самые нервные окончания совсем сжарились, да? Мне и это обыло уже не настолько интересно.

Даже если они и сжарились, как почерневшие макароны на плите, и прилипли к чугунному сковородочному дну, то что с того? Пока он плачет, крепко удерживать его двумя руками, по привычке прижав к себе, не составляло для меня никакого труда. Когда он успокаивается, то надо опустить его аккуратно – потому что вдруг я засну и упаду.

Я жил во сне, который иногда ставился на паузу. В эти паузы надо было втиснуть много всего, и мы с ней по очереди давили на клавишу «плей».
Я перестал вспоминать тогда – воспоминания казались слишком затратным занятием, чтобы проходиться по ним с фонарем и что-то там отыскивать. Может, конечно, там что-то и было, но этот пищеблок выключился, и в этой зоне стало темно и холодно, и как в холодильнике, и висевшие там мясные туши, слегка похожие на туши бывших жен, стало не видно. И почему туши бывших жен не казались мне чем-то из ряда вон выходящим?

Мы нырнули вместе. Иногда один из нас пытался выбраться на поверхность и о чем-то поговорить с другим – и мы даже говорили, и если бы хоть один из нас вспомнил, о чем мы говорили, на следующий день, то это было бы вообще отлично. За окнами было небо, это мы помнили точно – оно то меняло цвет утром и вечером, то весь день примерно оставалось одно и то же, но те дни не очень отличались от этих дней, и вообще трудно было так вот сразу сказать, где начинался день и где он заканчивался.

Пожалуй, заканчивался тогда, когда гасли огни у овощной лавки, и все ящики с овощами и фруктами, пожухшими, твердыми, еще совсем свежими, ставили друг на друга и гасили свет. Опять свет. Когда гасят свет, ничего невозможно различить – и я снова засыпаю.