Поэтому мы садимся в этом полукафе-полуподвале, в котором никого, кроме нас и группы, которая инструменты настраивает, пока нет, и он мне говорит, что его родители были друзьями, прежде чем начать встречаться. Ну хорошо, говорю я. 

Знаете, бывает такое настроение (у меня сейчас такое), когда тебе в целом пофиг. Пофиг в том плане, что ты до такой степени живешь в своей голове, что тебе немного насрать, что происходит во внешнем мире, ну или ты до такой степени яро гнался за каким-то своими “целями” (специально беру в кавычки) в последние месяцы, что теперь скорость сброшена почти  до нуля. Ну потому что хорош. Надо просто вытащить штепсель из розетки на какое-то время. 
Не  знаю, на какое.

А на что жил Сократ, ты как думаешь, спрашиваю я. С этого надо начать, мне кажется.

Возможно, я перешла на дефолтную мужскую позицию, или просто на другую позицию, но мне теперь и вкладываться неохота - не хочу я ничего никому давать. Ни приглашать к себе, ни контейнировать чью-то тревогу, ни утешать, ни понимать, ни вникать в положение, ни делать приятно. Ни нравиться вообще.
Давать вообще не хочу. Особо нечего потому что. Все выдала.

Вместо этого… вот знаете, бывает, скучаешь по чему-то конкретному, что у тебя было когда-то давно, но давно ушло в прошлое, а хотелось бы не то чтобы вернуть себе свой 2014, а вернуть то, что тогда было.
Например, осенние вечера, вы идете в общагу и так долго разговариваете в общажном дворе на скамейке, или около скамейки нарезая круги, что оба холодные ужасно и промокшие немного от дождя, который кончился незадолго до того, как вы пришли. Или вы стоите на балконе, в разных его концах,  за стеклом ночь, и горящие окна многоэтажек, и базарите непонятно о чем, о философии, об эстетике, об истории, о том, что с вами произошло. Верхняя полка плацкарта, и нижняя - и разговор просто вьется, как дым сигареты, вверх, и ты смотришь в верхнюю полку, и в купе не горит свет, или горит, и газета и очки и телефон скользят туда-сюда по столику, когда поезд останавливается и снова трогается с места. И вагон трясет, и вы все разговариваете и разговариваете, и лампа за головой горит, или не горит, и слова все не заканчиваются. Момент, улученный где-то, не заканчивающийся никогда, случайный, когда два человека просто оказались рядом, и им ничего друг от друга не надо.

Темнеет в семь тридцать, к столикам с стороны улицы подкрадывается темнота, дождь идет, десять шагов по листьям, холод забирается за воротник, темнота, фонари, дым твоей сигареты улетает в небо, и мы все еще почему-то живы, и можно не думать о том, сколько нам лет, и можно не думать о том, что будет, когда поезд придет на платформу, и можно не думать о том, почему не сбылись наши мечты, и сбудутся ли они когда-нибудь. Просто мы идет вверх по улице, идем вниз по улице, просто давай поговорим о чем-нибудь, что касается мертвых белых мужчин, и не будем говорить о чем-то, что касается всего остального. 

Просто момент, можно поговорить, выдохнуть в форточку, улыбнуться в холодную темноту, и он говорит да мы можем просто поговорить, не обязательно же идти на свидание, он говорит, я готов умереть за свои идеи, и я думаю, твою ж, почему мне попадаются только такие, твою ж, опять и снова, твою ж, уже октябрь и улицы Парижа черные и мокрые, и на них все меньше людей, и все полнее автобусы и вагоны метро, и все быстрее запотевают стекла, и прохожие все быстрее торопятся домой. 

Когда-то это уже было так. И теперь это снова так - можно просто жить и ничего не ждать, и перестать ждать, и прекратить ждать, и просто жить, так на что же все-таки жил Сократ, между Толстым и Достоевским я совершенно точно в лагере Толстого, и по многим причинам, про психиатрическую клинику я могу тебе рассказать, но ты же не поверишь.
- А у тебя есть мужские черты, - говорит он, улыбаясь.
- Что, это так видно? - говорю я. Потом говорю да. Толку скрывать.