Филонов и «Петербург» Белого, мои личные ассоциации

Как-то я водила приятелей на выставку авангардистов в Русском музее. Одного из друзей зацепило творчество Филонова, и мы какое-то время ещё о нём дискутировали. Мне всегда было тяжело находиться рядом с его картинами: они перенасыщены и визуально, и эмоционально, хотя я считаю Филонова бесспорным гением. Очень сильные, грузные, плотные, давящие. Друг же поделился, что ему сложнее воспринимать тяжёлые, навороченные и многослойные тексты. И тогда я порекомендовала ему никогда не браться за «Петербург» Белого с его звукописью, аллитерацией, сложносочинёнными конструкциями и той самой «мозговой игрой», которая является чуть ли не главным героем всего произведения. Потому что, на мой взгляд, всё это — Филонов в тексте. Теперь этот друг ходит в мой читательский клуб. И угадайте, что мы читаем? ))


Филонов, пожалуй, один из самых загадочных художников XX века. Его называли гением и шарлатаном, бунтарём и пророком, гипнотизёром и сумасшедшим. Искусствоведы подчёркивают: его творчество не вписывается в рамки художественных течений. Он выбрал собственный путь, и его действительно не с кем сравнить. Он создал собственный метод — аналитическое искусство. Свою художественную систему он строил на идее «сделанности»: каждая картина — результат упорной работы, ведущейся годами, пока сумма затраченного времени и усилий не даст абсолютную «сделанность формы». Он писал большие полотна маленькой колонковой кисточкой, кропотливо прорабатывая каждый кусочек холста.

Именно эта маниакальность — я не могу подобрать другого слова — чувствуется в его картинах. Мир у Филонова разложен на атомы и молекулы, каждая точка — «единица действия», каждый мазок — часть бесконечности. Он не просто изображал видимое, он пытался понять невидимые процессы мироустройства.

Если Филонов — это гений, который ни с кем не сравним, то Андрей Белый в «Петербурге» — это писатель, который сделал с русской прозой то, что Филонов сделал с живописью. Он не просто написал роман, он выстроил его как музыкальное произведение, где каждая фраза имеет ритм, каждое слово звучит, а форма становится главным героем. Он написал «Петербург»ритмической прозой, в которой угадываются поэтические метры и используются поэтические тропы. Современникам это казалось вычурным. Замятин даже писал, что Белый страдает «хроническим анапеститом». Но за этой «вычурностью» стоит маниакальная работа над формой — та же одержимость, что и у Филонова. Белый пишет не словами, а звуками. Его фирменный ломаный ритм буквально затягивает читателя в бредовое состояние героев.
Лейтмотивом текста является «мозговая игра» — именно она является чуть ли не главным героем романа. События, сны, галлюцинации героев перетекают друг в друга. Границы реальности ставятся под сомнение, они размыты и проницаемы. И эта самая «мозговая игра» — не отражение ли аналитического искусства?

И это не случайное совпадение, потому что раннего Филонова и символистов роднит ощущение современности как рубежа, кризисного по своей сути. Мир распадался у них на глазах, чтобы собраться заново. У Филонова — через краску и форму. У Белого — через слово и звук.