Многие явления из массовой культуры, попадая в поле русской культуры, локализуются по-особенному и, кажется, требуют отдельных терминов — за неимением которых мы, увы, вынуждены пользоваться заимствованными аналогами. Это создаёт иллюзию, будто за одним термином в разных культурах стоит один и тот же социальный механизм.
Российская культура уже давно знает и применяет западную модель, но собственная конфигурация отмены становится особенно заметна в последние месяцы, когда локальные кейсы перестают укладываться в устройство этого явления.
В первой половине XX века Беньямин, сопоставляя восприятие живописи и кинематографа, описывал механизм, где реакция человека возникает не изолированно, а с самого начала соотносится с предполагаемой реакцией остальных:
«Привычное потребляется без всякой критики, действительно новое критикуется с отвращением. … в кино как нигде более реакция отдельного человека - сумма этих реакций составляет массовую реакцию публики - оказывается с самого начала обусловленной непосредственно предстоящим перepacтaниeм в массовую реакцию.»
В.Беньямин «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»
Странноватая фотография могилы, какие бывают на деревенских кладбищах при церквях, может не вызвать никакой реакции, но комментарий о том, что фото скорее напоминает детскую могилку, нежели место захоронения домашнего питомца, уже работает как триггер, формируя на подкорке если не ненависть к бренду, то точно «минус вайб». Механизм усиливается, когда в поле появляется властная фигура дискурса, которая не просто добавляет «ещё один комментарий», а меняет ожидаемую массовую реакцию.
Горизонтальная волна отмены может иметь более разрушительные последствия, когда, например, трудовой конфликт быстро перерастает в цепочку интерпретации поведения владельцев бизнеса, присоединяются всё новые свидетельства, прежние высказывания, в результате чего отменяется сконструированный в процессе обсуждения образ бренда. Платформенная структура способствует упрощённой и противоречивой коммуникации, комментаторы нагружают конкретный случай собственными concerns, возникает болотная топь триггерной воронки, двигающаяся по спирали, засасывающая всё больше нейтрально настроенных пользователей.
Описанная структура динамической интерпретации пользователей была изложена в эмпирическом исследовании Gwen Bouvier Racist call-outs and cancel culture on Twitter (2020), где она на примере канадского кейса, возникшего внутри антирасистского дискурса, показала механизм отмены не столько поступка, сколько коллективно сконструированной версии поступка:
«Пока пользователи Twitter наслаждаются ощущением общей моральной позиции и получают удовольствие от неё, реально существующий в обществе эндемический структурный расизм остаётся невидимым, а ключевой вопрос, который, возможно, должен был бы поставить данный расистский инцидент, оказывается представлен в искажённом виде».
Исследования культуры отмены лежат преимущественно в западном контексте, задавая нормы восприятия и конструируя само понятие. Южнокорейская исследовательница медиа Jinsook Kim в прошлом году провела исследование Calling out Feminists: Antifeminist Hijacking of Cancel Culture in South Korea, где обозначила структуру этого перехвата. После переноса культуры отмены в Корею центральным оказался гендер: практика отмены, связанная в исходной американской генеалогии с маргинализованными группами и требованием социальной ответственности, в южнокорейском случае начал присваиваться антифеминистскими группами и использовался для поддержания уже существующей иерархии.
Здесь возникает вопрос, развитие которого мы сейчас наблюдаем в поле российской культуры: если одна и та же технология отмены способна в другой культурной среде менять субъект, объект и направление власти, значит, искать «русскую культуру отмены» следует не по степени сходства с иностранными кейсами, а по тому, кто именно получает право отменять — и нарушение какой нормы делает эту отмену легитимной?
#МастерскаяТрешБарокко
***
Фото: рекламная кампания Predubezhdai