1

Мы всё ещё смотрим на ИИ как на инструмент — мыслим себя субъектами в отношениях с объектом. Это создаёт иллюзию контроля. Вещь в её призме служит нам — творцам реальности.

Задачи, которые мы поручаем машине, усложняются, а качество их исполнения растёт. Человек обнаруживает, что его понимание себя зависит от реляции с дополняющим его аппаратом.

Принять это непросто, поскольку такое принятие требует отказа от утопии автономного индивида и иерархии между человеком и машиной.

Но главное — это требует принятия зависимости от чего-то внешнего и нами не контролируемого.

Ощущение себя как целостного центра нарушается. Шатаются границы того, что считать субъектом и его агентностью.

2

Забивая гвоздь, я использую молоток. Молоток позволяет реализовать замысел в форме стула и требует знаний о его устройстве.

В случае с ИИ такое знание не обязательно. Достаточно желания сидеть. Устройство стула может быть предложено "молотком".

Кто же является источником вещи — человек, промт, ИИ?

Удивительно, что этот вопрос не возникает в случае с хлеборобом, который невозможен без плуга, лошади или комбайна. В известной степени инструменты давно творят нас.

Быть может, дело в том, что "плуг" теперь способен отвечать — подчас лучше и глубже, чем пахарь?

Едва ли. "Плуг" отвечал и раньше, называясь рабочим. Это не мешало владельцу фабрики назвать производимые на ней вещи своим именем — тысячи безымянных рук не бросали тень на его авторство.

Секрет хозяйского покоя заключался в том, чтобы считать рабочего предметом. Его труд не хотелось оставить для себя (в отличие от его плодов). За этим трудом не просматривалось превосходящее владельца существо.

Сегодня характер труда изменился: "вещь" способна производить вещи, непостижимые для их владельца, и этим оспаривает и свой статус, и статус хозяина — сами отношения власти.

3

За производством стула стоит не только рабочий, который его собирает, но и миллионы предшествующих жизней — люди, чьи потребности вели человека тропой новых инструментов, знаний и стульев.

Всякая вещь является продуктом коллективного творчества. Нет Пикассо без кисти и красок, созданных кем-то другим. Как нет Маяковского без общего языка, внутри которого живут голоса каждого и всех.

Каждый и все, включая гениального поэта, используют язык в качестве заимствованного ресурса. Заимствованного так, как его заимствует ИИ, понимающий, что после "Я" лучше сказать "тебя люблю", чем "бродит мышь, ковёр и водокачка".

И вдруг согласие слить часть работы на машину смущает демиурга, навевая мысли о смерти его созидательности.

Проблема находится в другом месте: там, где осознание коллективного авторства прощает неравенство участников коллектива вместо того, чтобы увидеть в равенстве условие качества их творчества.

4

Когда я прошу бота написать скрипт, позволяющий искать цитаты в моей библиотеке, я попадаю в этически спорную ситуацию: вместо того, чтобы нанять программиста или выучить Python, я покупаю инструмент, который содержит в себе века человеческого труда.

Это — машина. Но внутри неё — сырые люди. А деньги получит владелец модели. Я получу овеществлённый труд, и не почувствую, что стал подельником вампира, поскольку труд выполнит аппарат. Как и вампир, я не увижу человека за вещью — рабочего за интерфейсом.

Проблема не в том, считать ли работу, выполненную в смычке с ИИ, моей, — этот эгоистичный вопрос решён: ничто моё не исключительно моё.

Проблема — в приватизации труда, знаний и средств доступа к ним; в несправедливой оплате и распределении дохода.

Решение — в иной онтологии собственности. Нынешняя оставляет только этический императив возвращения обществу его труда в форме средств, закрывающих потребность.

Быть нужно не Автором, Именем и Человечищем. Быть нужно полезным соучастником реляции с людьми и миром.

Никто не индивидуален. Никто не единоличен. Каждый — узел в сети вещей, существ и элементов — очаг коммуникации, творящей мир.

(поддержать автора / бустнуть канал)