— Почему бы не изучить глаза поэтов? Не искать нечто общее между глазами и поэзией?
Услышав этот вопрос, я думаю не о глазах и не о поэзии, а о классе — о том, что нужно быть профессором с тенюрой, чтобы мочь себе позволить такие вопросы... будто бы и не производящие стоимости. Далёкие от хлеба.
И всё же я рад, что в мире есть люди, способные думать не о ядерном тюльпане над Ормузским проливом, а о глазах поэта. Войти в комнату и сказать: "Поскольку ты занимаешься языком вражды, я хочу поделиться с тобой текстом Хлебникова, написанным в ответ на казнь Гумилёва — на языке дружбы".
Мне гораздо приятнее
Смотреть на звёзды,
Чем подписывать
Смертный приговор.
Мне гораздо приятнее
Слушать голоса цветов,
Шепчущих: «Это он!» –
Склоняя головку,
Когда я прохожу по саду,
Чем видеть тёмные ружья
Стражи, убивающей
Тех, кто хочет
Меня убить.
Вот почему я никогда,
Нет, никогда не буду ПРАВИТЕЛЕМ!
Кто же ещё мог принести мне этот текст, кроме американского профессора, очарованного чужой речью и образами мотыльков, распахивающих крылья в глазах каменных статуй? Идущего, будто бы сквозь время. Запомнившегося мне кровавым глазом, в который только что вкололи лекарство, и вот он сидит весь такой циклопический — улыбается и восклицает с акцентом:
Я, носящий весь земной шар
На мизинце правой руки,
Тебе говорю: Ты!
Так я кричу,
И на моём каменеющем крике
Ворон священный и дикий
Совьёт гнездо, и вырастут ворона дети,
А на руке, протянутой к звёздам,
Проползёт улитка столетий.
И всё. Словно нет ни цен на бензин, ни смерти, ни осознания, что мечта — это птица, по которой ведётся стрельба.
Есть поэт. Его глаза и слово, протестующее против того рода творчества, которое творит врага. Высиживает его в чёрном яйце за неимением глаз, способных видеть человека и обратиться к нему — сказать: "Ты!".
(поддержать автора / бустнуть канал)