Пока дочитывала "Разрушение разума" (Лукач) подумала такую, вроде бы, очевидную вещь: уже в кантовской архитектуре рассудок (формальная система, и дедуцируется она в КЧР из общей логики) принципиально не способен отвечать за область этики (но при этом за политику, см.: "К вечному миру", где в целом вводится действительно простая логическая возможность, то есть не-трансцендентальная) — за нее отвечает разум. Именно в этом смысле, как забвение разума, и стоит рассматривать все последующие оммажи-критики. Кантовское открытие состоит в том, что если рассудок сталкивается с гильотиной Юма, а он несомненно сталкивается, разум, который Кант смог оградить от веры, рассматривает одну из собственных идей-регуляторов при помощи рассудка (категории причинности), но дальше дело за праксисом. Когда Хоркхаймер так долго обсуждает американский прагматизм, выводя "инструментальный разум", он показывает прагматистскую попытку вывести пространство этики из рассудка и построить ее на рассудке. Отсюда всякие дискурсы выгод и издержек как попытка сделать связку в области практики между тем, что есть, и тем, что должно (этому субъекту-солипсисту: значит, выгодно, значит, хорошо), формализуемой, записываемой, но она принципиально не формализуема, сама эта связь, поскольку рассудок претендует как раз на область идей. Таким образом мы можем увидеть, что весь так называемый здравый смысл (этот англоязычный рассудок, привет Муру) сконструирован на принципиальной инверсии кантовского открытия. Этика — это не дело рассудка, потому что между сущим и должным, согласно открытию Юма, нет каузальной связи. Рассудок — только ключ к свободе воли. Этика — это область идей, и вне этой области человеческое общение (в самом широком смысле) невозможно.