Дискуссия о том, кто именно «побеждает» в противостоянии между Соединёнными Штатами и Ираном, в своей основе определяется одной ключевой проблемой: стороны понимают победу в рамках совершенно разных стратегических логик.

Соединённые Штаты сохраняют решающие преимущества практически во всех категориях конвенциональной войны. И многие определяют успех не как территориальное завоевание, а как деградацию стратегических возможностей Ирана и его способности проецировать влияние на Ближнем Востоке. В этой стратегической парадигме ослабление способности Ирана влиять через негосударственных акторов в Ливане, Ираке, Сирии и Йемене становится важнейшим компонентом американского успеха.

Иранское понимание победы принципиально отличается от американского. Для Тегерана само выживание может рассматриваться как победа. Однако в тот момент, когда стратегический дискурс смещается от амбиций региональной трансформации к языку простого выживания, это само по себе демонстрирует, насколько прежние иранские претензии на региональную гегемонию стали недостижимыми в новых условиях. Государство, которое когда-то позиционировало себя как силу, способную вытеснить США с Ближнего Востока и изменить региональный порядок, не может реалистично трактовать простое институциональное выживание как полноценную стратегическую победу.

Это особенно важно потому, что державы, претендующие на статус цивилизационного или геополитического центра — как Иран делал в отношении Южного Кавказа и Центральной Азии, «пространства иранской цивилизации», — обычно воспринимаются как акторы, стремящиеся к расширению влияния, а не просто к сохранению непрерывности собственной государственности.

Риторика «выживание как победа» может применяться к повстанческим или асимметричным акторам, действующим в условиях структурного военного неравенства, таким как вьетнамские партизаны, афганские моджахеды, «Хезболла» или ХАМАС. Однако гораздо сложнее применять подобную логику к государству, которое на протяжении десятилетий представляло себя как региональную державу, способную бросить вызов международному порядку, возглавляемому США.

Способность Ирана создавать угрозу для Ормузского пролива также часто представляется как доказательство его стратегического рычага влияния. Однако этот аргумент требует важного уточнения. Иран не «контролирует» Ормузский пролив; Иран обладает способностью создавать перебои в международной морской торговле, проходящей через пролив. Это принципиально разные формы проецирования силы: способность нарушать морские маршруты является формой давления, которой могут обладать и негосударственные либо прокси-акторы с гораздо более ограниченными суверенными возможностями, подобно тому как хуситы продемонстрировали это в районе Баб-эль-Мандебского пролива.

Ещё одним часто недооцениваемым фактором являются внутренние трансформационные процессы, происходящие внутри самого Ирана. Один из главных аргументов сторонников тезиса «Иран выстоял» заключается в том, что страна не потеряла централизованные институты управления и государственный аппарат не рухнул. Однако реальность значительно сложнее. С технической точки зрения иранская политическая и силовая система уже не является той же самой, какой она была до военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года. Значительная часть высшего военного, религиозного и политического руководства Ирана была ликвидирована или заменена. На практике это представляет собой форму трансформации режима, даже если речь не идёт о классическом коллапсе режима.

Более широкие социальные последствия этих процессов остаются крайне сложными для оценки извне, особенно потому, что Тегеран резко ограничил доступ к информации и каналам коммуникации. Страна фактически изолировала значительную часть своего информационного пространства от внешнего наблюдения, в то время как большинство нарративов, достигающих международной аудитории, исходят либо из официальных иранских государственных источников, либо из экосистем социальных сетей, тесно связанных с сетями, аффилированными с КСИР.

(Продолжение следует ниже)