Текущую стратегическую линию США на Ближнем Востоке всё чаще можно интерпретировать как попытку восстановить региональный баланс, который был существенно нарушен после свержения режима Саддама Хусейна в Ираке в 2003 году. В аналитическом и медийном дискурсе нынешняя эскалация уже некоторыми наблюдателями описывается как «Третья война в Персидском заливе» (Gulf War III), что косвенно связывает её с предыдущими этапами военного присутствия США в регионе — войной в Персидском заливе 1991 года и войной в Ираке 2003 года. В таком контексте нынешнее противостояние выглядит не как изолированный эпизод, а как часть более длительного стратегического цикла, разворачивающегося с начала 1990-х годов.

Свержение Саддама Хусейна устранило одного из ключевых противников Соединённых Штатов, но одновременно ликвидировало один из главных геополитических противовесов Ирану. Ослабление иракского государства и перестройка его политической системы таким образом, что усилились шиитские политические силы, предоставили Тегерану беспрецедентную возможность для расширения своего регионального влияния. Со временем Иран консолидировал сеть политических, военных и прокси-связей в Ираке, Сирии и других частях Ближнего Востока, постепенно формируя то, что аналитики нередко называют «коридором влияния», протянувшимся от Тегерана до Средиземного моря.

Этот сдвиг не остался незамеченным арабскими монархиями Персидского залива. Для многих богатых арабских государств возможность того, что падение режима Саддама Хусейна в конечном итоге усилит Иран, на протяжении долгого времени вызывала серьёзные опасения. Расширение иранского влияния в Ираке, Сирии, Ливане и Йемене усилило опасения, что региональный баланс постепенно смещается в пользу Тегерана. В результате антииранские соображения безопасности стали одним из ключевых факторов, подтолкнувших ряд арабских государств к постепенному стратегическому сближению с Израилем.

Эта динамика в конечном итоге способствовала появлению Авраамовых соглашений (Abraham Accords), которые формализовали дипломатические отношения между Израилем и рядом арабских стран. Хотя публично эти соглашения представлялись как шаги к региональному сотрудничеству и экономической интеграции, они также отражали более глубокое геополитическое сближение, обусловленное общими опасениями относительно растущего военного и политического влияния Ирана на Ближнем Востоке.

В рамках этой более широкой среды баланса сил возникновение «Исламского государства» (ИГИЛ) также можно рассматривать как часть сложного стратегического ландшафта, сформировавшегося после распада режима Саддама Хусейна. Хотя ИГИЛ было экстремистским движением со своей собственной идеологической повесткой, многие из его военных стратегов были бывшими офицерами иракской армии и силовых структур, распущенных после 2003 года. На практике появление ИГИЛ временно нарушило процесс консолидации иранского влияния в Ираке и Сирии, вынудив Тегеран и его союзников направить значительные ресурсы на борьбу с этой группировкой. Такая передышка в тот момент была крайне необходима арабским странам региона, особенно на фоне заметно более сдержанной политики администрации Обамы на Ближнем Востоке по сравнению с активной линией администрации Буша.

Мы можем предположит, что цель Вашингтона заключается не столько в классической смене режима в Иране, сколько в снижении военных возможностей Тегерана и его способности проецировать силу в регионе через ракетные программы, сеть союзных вооружённых группировок и передовые инфраструктуры присутствия.

Если рассматривать ситуацию под этим углом, нынешний этап противостояния - всё чаще обозначаемый как «Третья война в Персидском заливе» - представляет собой продолжение стратегических процессов, начавшихся с войны в Персидском заливе 1991 года. По сути, Соединённые Штаты пытаются скорректировать непреднамеренные геополитические последствия тех интервенций, ограничив способность Ирана доминировать в региональном порядке, сформировавшемся после падения режима Саддама. А это восстановить более равномерное распределение сил на Ближнем Востоке.

@CPBView