Как Европа собирается бороться с аппетитом президента Трампа к Гренландии?

День начался с простого, но показательного вопроса: «Европа отправляет солдат в Гренландию, но всего 35 человек. Например, такие страны, как Норвегия и Швеция, направили одного-двух офицеров. Почему эти цифры такие маленькие?»

Мой краткий ответ был прямолинейным: Европа делает ставку скорее на символическое присутствие в Гренландии, чем на реальное военное присутствие. Сколько бы солдат европейские государства ни направили в Гренландию, если Соединённые Штаты решат провести полномасштабную операцию, Европа не сможет остановить это силой. Дело не в том, что европейцы слабые или равнодушные, а в том, что баланс сил в корне асимметричен. В такой ситуации «сдерживание» становится скорее политическим понятием, чем реальностью поля боя.

Так в чём же может заключаться реальная стратегия Европы по противодействию аппетиту президента Трампа к Гренландии?

Она удивительно проста: стать частью внутреннего процесса принятия решений в США.

Чтобы понять, почему, нужно обратиться к одной важной исторической и институциональной особенности Соединённых Штатов (и, в другой форме, Великобритании).

С 1789 года Соединённые Штаты функционируют в рамках одной и той же конституционной системы, установленной Конституцией США, хотя она и развивалась благодаря поправкам, судебным интерпретациям и политической практике.

С 1066 года в Англии существует устойчивый институт монархии и традиция государственности, сформировавшиеся после нормандского завоевания. А с 1689 года, после Билля о правах и закрепления конституционной монархии, страна действует в рамках в целом непрерывной правовой и конституционной системы. (Иногда шутят, что Британия — это страна, у которой нет «Дня независимости».)

Очень немногие государства в мире могут претендовать на столь долгую и непрерывную юридико-политическую преемственность. Среди неевропейских стран ближе всего к этому подходит Япония — хотя и не полностью. (Саудовскую Аравию здесь не включаем из-за разрывов, связанных с османо-саудовскими войнами.) Большинство других стран (особенно страны БРИКС), даже те, которые гордятся древними цивилизациями, не могут утверждать, что их политическая система и юридическая легитимность столь же непрерывны. Иран может говорить о 2 500 годах истории, но его нынешний политический порядок начинается с 1979 года. Значит, в контексте непрерывности политико-правовой системы отправной точкой современной иранской государственности является именно 1979 год (всего за 12 лет до восстановления независимости Азербайджана после распада СССР), а всё остальное — история, исторические нарративы и мифы. Современная система Китая начинается с 1949 года. Современная конституционная система Индии сформировалась в середине XX века. Россия пережила как минимум три крупных системных трансформации в XX веке. Турецкая республика в нынешнем виде существует с 1923 года. Многие европейские государства приняли свои действующие конституции после Второй мировой войны (хотя есть исключения, включая конституционные монархии Северной Европы).

Это важно потому, что помогает понять, почему Соединённые Штаты исторически гораздо больше доверяли своей внутренней правовой и конституционной логике, чем международному праву. Международные нормы могут влиять на дипломатическую среду, но американское политическое поведение в конечном счёте определяется внутренней легитимностью: Конгрессом, судами, выборами и конституционными полномочиями. Именно поэтому США не являются участником многих международных правовых инициатив и режимов — даже некоторых из тех, которые сами помогали формировать. Вступление в подобные инициативы означает подчинение юридико-политической реальности, созданной международным сообществом — группой стран с менее развитой политической культурой и менее устойчивой политико-правовой легитимностью.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView