(Начало текста выше)

Пока в Европе шёл активный пересмотр колониального наследия ХVII-XIX века и его последствий, Россия не рассматривала свои военные кампании в тоже время в Украине, Сибири, Центральной Азии и на Южном Кавказе как колонизацию (достаточно вспомнить недавнее интервью президента Алиева, где он прямо называет это «колонизацией» как реакция из мест). Эти территории, согласно российскому нарративу, просто «вошли в состав» или были «включены» в состав Российской империи. А Советский Союз установился по приглашению Бакинских коммунистов.

В результате в российском дискурсе европейские империи XVIII–XIX веков якобы жестоко завоёвывали неевропейские народы, тогда как подданные Российской империи «добровольно присоединялись». В 1990-е и 2000-е годы (вплоть до президентства Трампа и подъёма крайне правых в Европе) на Западе было модно переосмыслять собственные исторические ошибки, но это уже отдельная тема.

Этот разрыв в интерпретациях породил более глубокое структурное непонимание. Европейские акторы рассматривали взаимодействие с Россией и другими постсоветскими государствами как постепенную институциональную интеграцию — через экономические связи, политический диалог и общие нормы. В Москве же тот же процесс всё чаще воспринимался как стратегическое давление, особенно на фоне расширения НАТО. То, что в Брюсселе понимали как интеграция, Кремль воспринимал как угрозу.

Главная ирония этой ситуации (шокирующая для многих европейских политиков и исследователей) заключается в том, что Россия в конце 2000-х и на протяжении 2010-х годов называла европейские страны «импотентными» (кстати, намного раньше Президента Трампа) и высмеивала их военные возможности, одновременно жалуясь на «натовское наступление». Война в Украине в российском объяснении в значительной степени подаётся как ответ на «ужасное приближение НАТО к российским границам» и ощущение угрозы.

Можно представить шок европейских лидеров, которые в постхолодновоенную эпоху сознательно демонтировали свои военные возможности, будучи убеждёнными, что война на европейском континенте осталась в прошлом навсегда. Ведь коммунизм был ликвидирован бескровно, и, как казалось, больше не будет новых войн! С 1991 года европейские правительства методично сокращали армии, отменяли призыв и хронически недофинансировали оборону. И теперь — удивление и недоумение каждый раз, когда звучат российские обвинения в том, что Европа якобы готовилась напасть на Россию, а потому Москве пришлось начать войну в Украине «для самообороны». Как говорит Президент Путин «не мы начали эту войну». Единственная армия НАТО в Европе которая было обороспособным до 2022 года это было Турция- надеюсь не надо объяснять тонкости Турецко-Российских отношений этого периода.

В 2000–2010-е годы, многие в Европе и США полагали, что Россия со временем придёт к пониманию, схожему с послевоенным немецким: что системный крах можно трактовать как освобождение от разрушительной идеологии. Показательный пример — слова канцлера Германии Фридриха Мерца, который, отвечая президенту Трампу на вопрос о высадке союзников в 1944 году, отметил, что день «Д» был также днём освобождения Германии. В этих сравнениях скрывалось ожидание, что и Россия когда-нибудь увидит в 1991 году не унижение, а эмансипацию.

Этого не произошло. Россия выбрала иную историческую аналогию — ту, в которой распад означает поражение, а не освобождение. К середине 2010-х годов нарратив благодарности исчез не только из российского дискурса, но начал угасать и в европейском, и в американском. То, что прежде служило психологическим буфером, утратило значение по мере ужесточения восприятия и углубления стратегического недоверия.

В ретроспективе этот период выглядит не как неизбежное движение к конфронтации, а как упущенный дипломатический момент. Благодарность существовала, но асимметрично. Интеграция предлагалась, но воспринималась как окружение. Исторические смыслы расходились, даже когда сотрудничество внешне продолжалось. В конечном счёте рухнул не просто набор политик, а общее понимание прошлого.

@CPBView