Учитывая, что предыдущая публикация вызвала комментарии о нехватке подобного дискурса “благодарности” в российском информационном пространстве, считаем возможным добавить несколько пояснений, раскрывающих различия в восприятии.

На протяжении значительной части постхолодновоенного периода идея благодарности редко оформлялась в виде официальной политики и почти не фиксировалась в публичных документах, однако она заметно влияла на ожидания и сдержанность со стороны Европы и США. России в целом отдавали должное за то, что холодная война завершилась без скатывания в глобальную военную катастрофу, — достижение, которое позволило рассматривать ранний постсоветский период скорее как исторический переход, нежели как поражение.

Это восприятие было символически закреплено тем, что Михаил Горбачёв получил Нобелевскую премию мира за свою роль в мирном завершении холодной войны (да, попробуйте обсудить это с жителями Баку и других городов, где советская армия при его руководстве совершала зверства). Для западной аудитории эта награда воплощала более широкую веру в то, что крах советской системы, каким бы травматичным он ни был, открыл путь к постепенному включению России в более широкое европейское политическое и архитектурное пространство безопасности. В этой логике 1991 год означал освобождение от коммунизма, а не национальное унижение.

Для большинства политиков в Европе и США это было во многом аналогично тому, как Германия избавилась от нацистской идеологии. Существовало сильное убеждение, что путь интеграции послевоенной Германии в широкую европейскую семью наций может быть применён и к России. Главное различие заключалось в том, что для избавления от нацизма потребовалось выиграть мировую войну, тогда как россияне, как считалось, сами избавились от своей идеологии. Какой удивительный исторический успех!

Однако эта интерпретация так и не стала по-настоящему общей. Она существовала прежде всего в европейской и американской информационной среде — на международных конференциях, в дипломатических контактах и среди политико-экспертных элит. Российские дипломаты в 1990-е годы во многом выигрывали от такого подхода, а российские исследователи были хорошо осведомлены об этих дискуссиях на международных площадках. Но чего не произошло — так это трансляции этой логики в широкое внутреннее пространство. Российское общество так и не было социализировано в том же историческом нарративе, который доминировал в западных столицах.

Расхождение стало очевидным, когда Владимир Путин артикулировал иную интерпретацию истории. После того как он назвал распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой XX века», смысл постхолодновоенного урегулирования внутри России радикально изменился. То, что на Западе воспринималось как трудная, но освобождающая трансформация, внутри страны стало пониматься как история утраты, несправедливости и навязанной слабости.

Представим себе, что канцлер ФРГ Вилли Брандт во время официального визита в Польшу в декабре 1970 года не преклонил колени перед мемориалом Варшавского гетто, признавая роль Нацисткой Германии в Холокосте а, напротив, выступил там с речью о том, что поражение нацистской Германии в 1945 году было «величайшей катастрофой XX века». Тогда вместо «Kniefall von Warschau» (Варшавского коленопреклонения) мы бы получили условную «варшавскую речь» немецкого лидера, заявляющего о недовольстве мировым порядком. Именно так сегодня знаменитая мюнхенская речь президента Путина звучит для большинства европейских лидеров.

В то время как европейская и американская аудитория ожидала от России более откровенного разговора о сталинском терроре, о депортациях и унижениях целых народов — чеченцев, крымских татар, ахыска-турок и многих других, о черкесской трагедии XIX века, — в России начали устанавливать памятники Сталину.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView