Язык, речь, текст

— Уважаемый господин Даль, скажите нам, пожалуйста, что такое «дерево»?
— «Дерево», — говорит Даль, — есть самое крупное и рослое растение. Оно выгоняет от корня один пень или лесину и состоит из древесины, древесных волокон, придающих ему плотность и крепость.
— А «растение» что такое?
— Нечто, что растет, вырастает, возрастает, приходит постепенно в возраст.
— Например?
— Ну, например, «дерево». Оно растет на просторе.
— (Господин Даль, Вы уверены, что Вы не ChatGPT?)

Не получаются ли циклические ссылки слов друг на друга? Проведем мысленный эксперимент. Запишем все слова и для каждого распишем словарное определение. Затем повторим это с каждым словом в определении, и так — пока не исчерпаем все слова. Все, что мы получим — это сеть знаков, ссылающихся друг на друга. Каждый знак имеет лишь позицию, сеть связей с другими знаками в сети. Можно сказать, всякий знак содержит в себе все другие знаки.

Что мы обнаружили? Отсутствие сути вещей в словах. Язык не определяет их, он лишь дает сетку для их различений.

«Здесь» просто не есть «там».

Как же «здесь» и «там» тогда могут иметь смысл, если они суть «A не равно Б»?

Когда мы говорим собеседнику: «Я здесь!» — для нас обоих знак «здесь» указывает на некоторое место. Именно в этот момент, в «сейчас», в настоящем, в присутствующем голосе — знак «здесь» осмыслен.
Голос вполне может быть и внутренним. Голос мысли, голос совести. Пока он звучит, присутствует для cogito — знаки указывают на подлинные мысли, чувства, ощущения, опыт. Ведь, так сказал один философ, сидя в уюте у камина, завернутый в теплый халат, достоверно дано лишь то, что наличествует для мысли «здесь и сейчас».

Случайно ли в русском: при-сутствие — означивает «нахождение при сути, в сущем», а «настоящее» — и момент времени, и «подлинность»?

Не знаю, был ли разработчик у человека, но по какой-то причине, язык — система указателей, которые заполняются лишь в присутствии, в речи, пока звучит голос.

А что же делать с текстами?
Ведь тексты молчат.

Слова «текст» и «текстиль» — родственные. И про речь порой скажешь: «плести» или «наплести». Текст — плетение из знаков, ткань. Можно соткать знаками языка поэму о Гильгамеше, записать ее клиньями на глиняной табличке. Но есть проблема: табличка прежде пролежит в земле пару тысяч лет, чем будет прочитана.

Написание и чтение текстов всегда разнесены во времени. Чтение отсрочено от письма, оно de-ferred, оно де-ferre — раз-несено. А значит: нет присутствия, нет звучащего голоса, нет никакого общего «сейчас» у автора и читателя.

— То была истинная женщина, со всеми ее внезапными страхами, необъяснимыми причудами, инстинктивными тревогами, беспричинными дерзостями, задорными выходками и пленительной тонкостью чувств…

— Кто это говорит? — спрашивает Ролан Барт, — Герой новеллы? Бальзак-индивид? Бальзак-писатель? Общечеловеческая мудрость? Романтическая психология?
И продолжает:
— Узнать это нам никогда не удастся, по той причине, что в письме уничтожается всякое понятие о голосе, об источнике.

Раз нет голоса — нет и присутствия.
Значит — нет и никакого «автор хотел сказать».

Ведь как и кто может попасть в авторское «сейчас»? Сам автор туда не попадет, ведь в одну реку дважды не войдешь.

Любое «сейчас» — через мгновенье уже «тогда». А «сейчас» — ровно не есть «тогда».

Значит ли это, что у текста нет подлинного смысла?

Нет! Когда мы читаем, плетение знаков текста вступает в наше «сейчас», разворачивается перед cogito. Мы присутствуем в тексте, текст присутствует в нас. Знаки наполняются смыслом, указывая на нечто в личном опыте, памяти, картине мира. И этот смысл — наш, а не авторский. И лишь он подлинный — ведь он дан нам непосредственно, в нашем «сейчас».

— Я бы с удовольствием позвонил писателю, и поговорил с ним, — говорит Холден Колфилд, — но мне сказали, что он уже умер.
— Да, — соглашается Барт, — рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора.

Мы никогда не услышим голос, записанный клинописью. Мы даже не узнаем, как он звучал. Голос давно мертв.

Мы можем прожить историю Гильгамеша сами.