Не было в нашей шумной, гомонящей, сверкающей и переливающейся семье более незначительного и тихого элемента, чем мой почти двухметровый дед Ефим Давыдович. Не было в нашем доме более безответной, скромной и пытающейся стать незаметной фигуры. Его дикая любовь к "донечкам" - жене, двум дочерям и трем внучкам, выливалась в докучливую осторожную заботу. И даже уже ослепнув и оглохнув, он не переставал тревожиться и заботиться, как будто мог что-то поделать и как-то помочь нам, уже вполне зрелым лощадкам: "Донечка, надень бобочку!", "Донечка, где твой чепчерепчик?", "Нинонька, ты покормила Ритоньку?", "Ты сколько раз купалась? Волны??! Вот таааак...". От этого хотелось отвернуться, отмахнуться и забыть. Так почему же теперь, когда я вижу какие-то его черты - например, в игре Плятта или Ронинсона - меня окатывает кипятком? Его любовь - большой сноп света, который льется сверху на меня, не переставая. А все наши метания и мытарства - только игра пылинок в этом свете. Вчера был день его рождения.