С огромным интересом начал читать труды современного российского историка Александра Марея. Из интересного: генеалогия понятия “народ” в знаменитой Уваровской триаде “самодержавие - православие, народность” и концептуальная противоречивость и самоопревергаемость этой мысли.

Для Уварова слово "народность" представляло собой своеобразное пустое множество. Для 30-х годов XIX столетия слово народность - своеобразный сосуд, в который каждый мог налить что угодно. Представители окраинного национализма, симпатизировавшие полякам, предпочитали отождествлять народность с национальностью, и это было наиболее распространенное понимание в том период. Представители имперской великодержавности предпочитали отрубать у этого слова последний слов и оставлять просто "народ". Но у этого слова глубокая история.

Еще Аврелий Августин - один из крупнейших христианских богословов поздней античности и раннего средневековья в трактате "О Граде Божьем" дает знаменитое определение народа, которое пройдет сквозь все Средние Века к философам и богословам Нового Времени, а через них к отцам Киево-Могилянской академии и далее. Гипонский епископ писал: "под народом мы понимаем собрание разумного множества людей, собранных воедино и объединенное общностью неких вещей, которые это множество любит". Вкратце - "народ, - это множество, объединенное вокруг предмета своей любви". Что же мог любить народ в Средневековье - своего короля. Король должен отвечать ему полной и абсолютной взаимностью в этой любви. И только в этом объединении любви вокруг короля народ становится народом. Если нет предмета любви, отвечающего взаимностью, народ по мнению Августина превращается в толпу недостойную имени народа. Именно с этого началась идея абсолютной королевской власти. Если народ делается таковым, только когда у него есть возлюбленный им монарх, то монарх приобретает особые функции и обязанности. Во-первых, монарх становится носителем абсолютной власти, данной Богом, над народом, получая от народа любовь и поддержку, говоря языком современных политологов "легитимирующую волю народа". Но если король отвечает за народ перед Богом, то он отвечает всем, что у него есть, включая свою душу. Это подтверждается и метафорой "брака" короля и народа/ короля и города, которую мы видим в огромном множестве средневековых текстов.

Но концепция мистической королевской власти, замешанная на Боге и народной любви, оказывается совершенно неразделенной, когда речь заходит об империи. В отличие от империи любое королевство имеет четко выстроенные границы, империя границ принципиально не имеет, так как любая империи стремится стать глобальной и распространяться все дальше и дальше, империя всегда расширяется, а королевство стабильно. Итогом работы средневековых юристов и теологов стала следующая идея, как бы разрешающая это противоречие: в королевстве есть субъектный народ, в то время как в империи есть население, лишенное субъектности, в силу отсутствия границ и фиксированной территории, а значит и фиксированного народа, который становится больше с каждым расширением империи.