Одним из самых глубоких в плане археологии смысла образов последнего месяца - двух стали обращения российского президента к нации. Важно не их содержание, но то, что мы толком и не понимаем как и где они происходили. Владимир Путин в бункере, который теоретически может находится где угодно, говорящий по видеосвязи с губернаторами, причем запись этих совещаний теоретически могла происходить в любой момент времени - красивый образ, отражающий суть федерального государства в России. Это принципиально детерриториализованная власть - власть без локуса (места в пространстве). Центр существует как бы везде, но и нигде. Но и что более поразительно, с точки зрения центра, он также и управляет некоторой пустотой.

Во время пандемии любая попытка придать пространству осмысленность, не важно будь то авторитарно-сингапурские меры московского мэра, или напротив принципиальное ковид диссидентсво мэра сибирского Саянска, столкнулась с отрицанием реальности со стороны федеральных властей, которые самоустранились от принятия на себя окончательной ответственности. Но именно ответственность за принятие решений о ходе жизни в определенном месте и рождает власть! Это и есть тот самый господин “чрезвычайного положения”, важность роли которого продемонстрировал сначал Карл Шмидт, а археологию понятия совершил Джорджио Агамбен.

И здесь можно порассуждать о многом. Например о вековой российской проблеме - государственного кочевья. Связующая сила, будь то империя, центральный комитет партии, или теперь Федеральный Центр исторически относится ко всем остальным территориям как к вассалам. Их контроль происходит угрозой проникновения и разорения (до сих отставки губернаторов всегда внезапны – всегда “налет кочевой конницы” - другой образ, идущий из былинного творчества), от которых можно защититься только дарами. Высшая власть в России – внешняя сила по отношению к пространству, сила у которой нет начала, и как подтвердилось во время карантина нет четкого местоположения – страх вмешательства – повсюду. Вся русская культура и литература пронизана образами приезда в какое малое место внешней силы - Ревизора или Комиссии, которая грозит разрушить устоявшийся в конкретном локусе порядок вещей. Но при этом после этого разрушения ничего в месте не меняется, сложившийся уклад и практики продолжаются как не в чем не бывало. Но только углубляется разрыв между паралелльными реальнотями "как в отчетах" и "как на самом деле".

Но в последние два месяца, на короткий период, исчезли даже эти набеги - само самой разрешилась открытая для публики и СМИ свобода административного творчества, и на фоне самоустранения Внешнего Наблюдателя, взорвалось разнообразие практик местного самоуправления - регионы и даже более мелкие территориальные единицы сами решали вводить ли им чрезвычайные меры и каким образом. Пусть и ненадолго, но множество властей соединилась со своими территориями. И вряд ли этот опыт - забудется.