ОЧЕНЬ ЖЕНСКАЯ ИСТОРИЯ
(это я превратила в рассказ письмо одной из подписчиц этого канала. Все имена изменены)

В свой пятьдесят второй день рождения Елена Sokoloff получила букет от банка и сообщение от сына:

"Мам, с днюхой! Ты у меня огонь! Позвоню вечером ❤️"

Сын её любил. Она это точно знала. Просто он вырос и у него началась своя отдельная жизнь, а у нее продолжалась всё та же.

На совещании Елена объяснила, почему предложенная клиентом схема реструктуризации не сработает. Объяснила спокойно, по-французски, с той уверенной улыбкой, за которую ей платили неплохо платили. Люди вокруг стола записывали. Один мужчина снял очки и сказал, что без неё они бы не справились.

Она подумала:
"Мне бы с собой как-то справится?"
В ДР всегда накатывала такая тоска, что еле-еле лицо держала на работе.

Пятнадцать лет назад Елена приехала в Швейцарию на год.
Она хорошо помнила, как сказала матери на кухне:

- Ма! Год быстро пролетит. Даже соскучиться не успеешь.

Мать тогда чистила картошку. Нож замер у неё в руке:

- Ты-то, может, и не успеешь...

Потом появился хороший контракт, потом другой, потом сыну понравилась школа, потом решили всей семьей, что возвращаться сейчас неразумно...

В её доме над Лозанной была терраса с видом на озеро, кухня, которой восхищались гости, и три гостевые комнаты.
Гости бывали редко.
Муж ушёл шесть лет назад. Сын вырос и уехал. Подруги в России сначала звонили каждый день, потом раз в неделю, потом присылали поздравления раза три в год, которые начинались словами "Леночка, дорогая!" и даже этих отписочек становилось все меньше и меньше.

Только Мама была все такой, настоящей, даже по переписке.
Мать присылала фотографии: зацвёл декабрист, сестра купила пальто, у соседки опять потекла труба. В кадр иногда попадал край старой клеёнки, и Елена увеличивала фотографию двумя пальцами, чтобы разглядеть его получше.
На эту клеёнку она когда-то опрокинула чашку какао. Мать ругалась, отец смеялся, сестра кричала, что теперь пятно похоже на Австралию. Все тогда были вместе. Папка жив. Никто никуда не убегал.

А после начала войны встречи превратились в предприятия, требовавшие расписаний, пересадок, денег и здоровья. Мать смотрела предложенные маршруты и говорила:

- Лен, ну куда я с моей ногой? Давай ты лучше.

Елена отвечала:

- Мам, обязательно. Сейчас только закончу один проект.

Но за этим проектом начинался следующий. А отпуска были безобразно короткими. И теперь если сутки лететь до дома и сутки обратно, то дома будешь всего несколько дней. Не стоит такая поездка ни денег ни волнений...

Из офиса она вышла уже в темноте. Букет остался на столе. Она представила, как завтра секретарь спросит, почему она его не забрала, и придумала ответ: руки были заняты. Цветы были ненужные, дежурные, мертвые.

В машине пахло кожей и дорогим средством для очистки салона. Телефон соединился с аудиосистемой, и зазвучал Queen. Когда-то она слушала эту музыку на кассетах. Муж (теперь уже чей то чужой мужик) тогда приносил записи, они сидели на полу съёмной квартиры, пили вино из чашек и спорили о том, какой будет их жизнь.
Оказалось - вот такой.

Телефон мигнул: голосовое сообщение от матери. Восемь минут сорок две секунды.
Елена не стала включать. Она заранее слышала всё: "Моя девочка", "Как быстро время", "Помнишь, ты родилась утром", "Ты поела?"

На вопрос, поела ли она, Елена неизменно раздражалась. Сегодня с утра она выпила два кофе.

Дорога пошла вверх. В свете фар возникали мокрые каменные ограды, виноградные склоны, редкие окна. Дома её ждали холодильник, ноутбук и бокал вина, после которого хотелось плакать, но уже не получалось.

Она прибавила громкость.
И вдруг совершенно спокойно подумала о том, что на одном из поворотов можно не повернуть. Разогнать машину - и в стену под Queen: "We are the championes"...
Мысль была такой простой, что Елена даже не испугалась, только крепче сжала руль.

И тут увидела женщину. Та стояла у края дороги, прижав к груди большую красную сумку, и поднимала руку. Свет фар выхватил мокрый лоб, светлое пальто, нелепую вязаную шапку с маленьким помпоном.

Елена проехала несколько метров, затормозила и вернулась назад. Женщина подбежала, открыла дверь и спросила по-французски, можно ли с ней до посёлка наверху.

- Да. Садитесь.

Пассажирка долго возилась с ремнём. Красная сумка мешала, пряжка не попадала в замок.

- Господи, да что ж ты за зараза, - пробормотала она по русски.

Елена повернулась:

- Вы русская?

Женщина подняла глаза.
Они посмотрели друг на друга с каким-то почти детским недоверием.

- Ну вот, земоячка- сказала пассажирка. - А я ещё думаю: чего это у вас лицо такое знакомое.

Она наконец пристегнулась.

- Нина.

- Елена.

- Очень приятно, Елена. Я вам тут немного машину намочила.
Пальто промокло. Я обычно автобусом. Сегодня опоздала. Видела, как он уезжает, и даже побежала, но...

Елена неожиданно усмехнулась:

- Вы давно здесь?

- Одиннадцать лет. А вы?

- Пятнадцать.

- Тогда вы уже местная.

- Нет.

Ответ получился слишком резким. Но Нина поправила сумку на коленяхи тихо сказала:

- И я тоже... нет...

Они разговорились.

- Вы чем занимаетесь? - поинтересовалась Лена у попутчицы.

Нина посмотрела на свои руки:
- Я после людей порядок навожу.

Елена решила, что речь идёт о каких-нибудь документах и продолжила расспрашивать:

- У вас семья здесь?

- Дочка в Германии. Муж…

Нина помолчала.

- Муж дома.

- Понятно.

- Он у меня всё время говорил: Нина, перестань тащить на себе всю жизнь. Купи тележку.
Ну такую, хозяйственную. На колёсиках. Я же всё с сумками.

Она улыбнулась, глядя в темноту за стеклом.

- А я ему: в Москве я ещё не такая старая была. Здесь сразу с тележкой ходить не собираюсь.

- В Москве у вас кто-нибудь остался?

- Сестра. Племянник. Ещё одна подруга, с которой мы теперь в основном выясняем, кто кому не позвонил.

Машина въехала в полосу дождя. Дворники стали двигаться быстрее.

- А у вас? - спросила Нина.

- Мама. Сестра. Племянницы.

- Ездите?

- Редко.

- Я тоже.

Они замолчали. Елена смотрела на дорогу..
Нина вдруг сказала:

- Я вот иногда думаю: зачем я дочке всегда так быстро отвечаю, когда она звонит, что всё хорошо? Она ведь спрашивает. Может, и послушала бы. Но боюсь ошибиться. Боюсь, что начну рассказывать, а она скажет: Ма, мне некогда. В другой раз...

Елена почувствовала, как у неё свело горло.

- Не хочется нагружать детей своими проблемами.

- Да. Мне тоже.

Нина отвернулась к окну.
Через минуту Елена спросила:

- А вот если всё реально плохо?

- Тогда, наверное, надо сказать.

- Кому?

Нина повернулась к ней и не ответила сразу.

- Можно мне, - сообщила она наконец. - Мы же уже познакомились.

У посёлка была маленькая освещённая стоянка. Елена свернула туда и остановила машину. Двигатель продолжал работать. Нина сидела неподвижно. Елена попыталась что-то сказать, но вместо слов из неё вышел короткий, некрасивый звук.
Она зажала рот ладонью.
Ей было стыдно реветь белугой. Перед чужой женщиной, перед самой собой, даже перед этим безупречным автомобилем.

Нина полезла в сумку.
Достала пакет бумажных платков, пачку мятных конфет, ключи, смятую квитанцию. Один платок всё-таки нашёлся.

- Вот. Чистый. Кажется.

Елена взяла его и вдруг начала плакать так, как не плакала много лет: с открытым ртом, с дрожащими плечами, с попытками извиниться после каждого вдоха. Нина не говорила, что всё наладится. Она просто сидела рядом.

Когда Елена смогла дышать, она сказала:

- У меня сегодня день рождения.

Нина посмотрела на часы.

- Ещё сегодня.

Почему-то от этих слов Елена заплакала снова.

- Пятьдесят два, - сказала она. - Мне пятьдесят два. У меня хороший дом. Хорошая машина. Я могу купить почти всё, чего раньше хотела. Я даже…

Она попробовала рассмеяться.

- А дома я иногда хожу из комнаты в комнату. Просто хожу. Думаю: сейчас зайду в другую, там будет как-нибудь иначе.

Она вытерла лицо.

- Вы понимаете?

Нина медленно кивнула.

- У меня две комнаты, - сказала она. - Тоже хватает.

Елена посмотрела на неё.

- А муж?

Нина опустила глаза.

- Дома, на стене - повторила она. - На фотографии.

За окнами шёл дождь.
(Продолж.след.)