(Окончание. Начало выше)
- Два года как его не стало, - сказала Нина. - Я вам сразу не стала. Люди пугаются. Сразу начинают говорить правильные слова. А я иногда просто хочу рассказать, что он любил картошку с укропом. Можно же без соболезнований про картошку?

Елена кивнула. Они посидели ещё немного. Потом Елена сказала очень тихо:

— Я сейчас ехала и думала разбиться.

Нина побледнела. Елена увидела это даже в слабом свете приборной панели.

- Давайте заглушим, - сказала Нина.

Двигатель выключили. Стало совсем тихо.

- Я останусь с вами, - сказала Нина. - Позвоним кому-нибудь. И домой вы сегодня одна не поедете.

- Я вас напугала.

- Да.

Нина сглотнула. И оттого, что она не стала делать вид, будто знает, как поступать, Елене впервые захотелось ей поверить.

Они вышли из машины. Нина вдруг засуетилась:

- Господи, у меня же дома суп.

Елена посмотрела на неё почти с удивлением.

- Суп?

- Да. Он второй день, но хороший. Я его сегодня кипятила. И у меня есть пирожное.

- Вам не надо меня…

- Два пирожных, - поправилась Нина. - Я почему-то два купила.

Она раскрыла красную сумку.
Сверху лежала прозрачная коробочка с двумя маленькими эклерами.
Под ней - знакомый серый шарф.

Елена перестала дышать.
Шарф был старый, шерстяной. На одном краю мать вывязала кривоватую синюю полоску: не хватило серой пряжи.

- Откуда это у вас?

Нина посмотрела на шарф.

- А. Ваш. Я собиралась завтра отдать.

- Где вы его взяли?

- В кабинете. На полу валялся.

Елена медленно повернулась к ней. Нина сняла мокрую шапку, пригладила волосы и будто стала меньше.

- Я в вашем здании убираю. На четвёртом этаже.

Елена смотрела на её лицо.
Теперь она узнала. Женщина с тележкой. Светлая чёлка. Рабочий халат. Всегда отступает в сторону, когда кто-нибудь идёт по коридору.
Иногда Елена оставалась поздно, и эта женщина заглядывала в кабинет. Спрашивала, можно ли вынести корзину. Поправляла стулья. На прощание говорила:
"À demain, madame". (До завтра.)

- Вы… - Елена сглотнула. - Вы у нас давно работаете?

- Шесть лет.

Шесть лет. Елена слышала этот голос сотни раз. Она не знала, что он русский.

- Почему же вы сразу не сказали?

Нина смутилась.

- Я не была уверена, что вы меня узнаете.

- А вы знали, что я русская?

- Однажды слышала, как вы с мамой говорили. В лифте. Она вам ещё сказала застегнуться, а вы засмеялись.

Елена помнила этот разговор.

Не слова - ощущение. Как ей стало неловко перед двумя коллегами, потому что мать беспокоилась о её горле, а ей предстояло выступать перед правлением банка.

- Надо было наверное заговорить, - сказала Нина. - Я всё собиралась. Потом думала: зачем человеку мешать? У вас телефон всегда звонит.

Она положила шарф Елене на колени.

- И вы всё время так быстро идёте.

Елена провела пальцами по синей полоске. Шесть лет она проходила мимо человека, с которым могла поговорить.

Нина осторожно попросила:

- Вы только не говорите завтра у нас никому, что я голосовала. Там одна женщина уже сказала, что это неприлично.

Елена вдруг рассмеялась.
Слёзы ещё текли по лицу, а она смеялась.

- Нина.

- Что?

- Мне очень повезло, что вы неприличная.

Квартира Нины находилась на третьем этаже старого дома...

... После супа, Нина разложила эклеры на два синеньких блюдца и порылась в кухонном ящике.

— Свечек нет, - сказала она виновато. - Есть только большая, на случай, если свет отключат. Такая с фонариком нарисованным. В пирожное не влезет.

- Да не надо. Бог с ними...

- А желание загадать?

Елена посмотрела на серый шарф, перекинутый через спинку стула. Ещё час назад Елена не могла представить себе утро. Теперь утро было занято. Предстояла встреча с врачом. Нужно было позвонить сыну. Нина обещала пойти с ней и уже спрашивала, не стоит ли поставить второй будильник.

И Елена взяла ложечку, ковырнула эклер и женский голос, мимо которого она шесть лет спешила домой, спросил по русски.

- Вкусный? Мой тоже попробуй. Он с черникой.