Мне тринадцать, и на тыльной стороне ладони у меня синий номер. Шариковой ручкой, три цифры, чтобы утром никто не спорил, кто за кем. Зима 1991 года, ночь. Булочная напротив дома. В очереди не разговаривают, берегут тепло. Иногда какой-нибудь товарищ начинает кричать, что его номер стерли, очередь на минуту оживает и снова застывает. Дома на бюро лежат талоны: масло животное, сахар, спички, мыло и отдельно на водку. Мяса давно нет, только сомнительного вида картошку продают вездесущие бабки около метро. Полки в магазинах пустые, иногда выкидывают колбасу и за нее идет война, в которой в лучшем случае вам отдавят ноги. Почему-то эта картинка вспоминается с теплотой. Снаружи было минус двадцать, а внутри была ясность: стоишь и ждешь, потом донесешь хлеб. Другой ясности в стране тогда не осталось.

Через год я иду по пыльному коридору НИИ, куда попал с оказией играть на компьютере к своему знакомому. По стенам портреты академиков, а под портретами сидят квадратные тетки с клетчатыми баулами. В баулах китайские пуховики, главное богатство того времени. На первом этаже открылся комок, потом заехали ребята, которые переписывали софт на болванки, а последним заехал банк. Наука может где-то и была, но явно уже не здесь, потому что китайский ширпотреб на американские кредиты оказалось выгоднее. Владельца банка взорвали в черном мерседесе прямо у входа в институт. После этого коллектив понял, что дело плохо, и разошелся. Моего знакомого я потом видел у магазина «Электроника», за которым тогда было поле. С поля дуло так, что вылетали зубы. Он стоял на ветру и из-под полы продавал текстовый редактор, который написал сам. Может вы помните этот редактор.

Подъезд. Нас человек десять, мы сидим на лестнице, где светлее, и шлепаем старыми картами о бетон. В покер, если времени мало, в преферанс, если много. На деньги, конечно, а как иначе? Долг отдается день в день, и этот закон исполняется безукоризненно. Один из наших проиграл квартиру. Не свою, родительскую. Ушел вешаться. Его успели снять, откачали, и сели доигрывать. Квартиру ему как-то простили, уж больное его поступок потряс собравшихся. Слушали Цоя и Металлику, пили вайт игл в пластиковых поллитровках. Говорили мы о будущем, потому что с настоящим было все понятно. Оно характеризовалось красивым словом бесперспективняк. Тот, кто проиграл квартиру, потом убил своих родителей, отсидел и, кажется, вышел. А большинства из тех десяти давно нет. Кого-то разбился, кого-то познакомили с героином, кто-то взял ствол в руки. В памяти остались серые лица в мутном свете лестничного окна.

Зима 1993-го. Отец в больнице с сердцем, инфекция ест клапан. Мама работает и живет у него, а я почти не хожу в школу, потому что дома сестра, ей полтора года. Неделями едим вареную картошку с черным хлебом и луком. Деньги нужны такие, каких мы никогда не видели. Импортный клапан под замену стоит тысячи долларов, лекарства еще, хирургу дай, медсестрам в реанимации. Мама заняла у всех, ее подруга отнесла свое золото в ломбард. Однажды меня завели в кабинет в больнице, и женщина в белом халате, глядя куда-то мимо, сказала: «Мальчик, твой отец не выживет». Мне было пятнадцать, и я ей про себя ответил, что он еще ее переживет. Так в итоге и вышло. Но тогда этого еще никто не знал. Мама шла от метро и плакала, в перчатке звенела мелочь, а завтра надо было чем-то кормить детей. Что может быть хуже голодных детей? На самом деле ничего. Я проверял.

Лето 1994-го, старый автобус, утро. Три ночи не спал, глаза красные, в наушниках раздолбанного плеера играет Scorpions. В руках исчерканный задачник Сканави, а в голове совсем не высшая математика: документы можно подать в один вуз, семнадцать с половиной человек на место, не поступил - армия. Никто еще не знает, что через полгода начнется Чечня и мои ровесники лягут на площади «Минутка». А другие, оставшиеся, получат памятники во весь рост от братвы. Знаете, иногда те, кто родился позже, просят рассказать про то время. Я начинаю с очередей и талонов и вижу, что не получается. Они не понимают. А я просто не нахожу слов. Есть только три цифры шариковой ручкой на руке.