Несколько лет назад ко мне пришел сотрудник. Из тех, на кого я опирался. Три года со мной без косяков. Он провалил проект: сорвал сроки, клиент ушел, и все это случилось очень невовремя. Он даже не оправдывался. Сел напротив, посмотрел не на меня, а на край стола, и сказал: «Я все провалил». Я сделал то, что умею лучше всего. Открыл блокнот, и мы разложили по пунктам, что делать дальше. Семь пунктов, сроки, кто кому звонит. В конце добавил: «Не боись, все поправимо». Он кивнул, записал и ушел. Сделал все пункты ровно и в срок. Клиента мы не вернули, конечно. А через полгода он уволился. Тогда я не понял, почему, и списал на усталость. Сейчас понимаю, и разгадка в моем поведении. Знаете, чего я не сделал в тот день? Не пожалел. Ни одним словом, ни паузой, ни тем, чтобы просто помолчать рядом. Я выдал план.

Чем я тогда думал? Я был уверен, что жалость - для слабых. Я гордился тем, что полезен, и полезность казалась мне высшей формой участия. У меня есть друг, резкий человек, который на любое страдание отвечает «соберись, тряпка», и я долго считал его правым. Отчасти он и прав: часто страдание - основание желания пострадать, проблема не решается годами, потому что решать ее не хочется. Таким жалость только вредит, она их страдание и выращивает. Но мой же сотрудник не страдал годами. Он пришел один раз, в тот же вечер, когда все рухнуло. И ему нужно было не решение. Решение он нашел бы и сам, он был умнее меня в этом проекте. Ему нужно было, чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Да, это больно. Я вижу». Одну фразу. Вместо нее он получил те пункты и «соберись». То есть получил ровно то, чего не надо было: подтверждение, что его беда - это задача, а сам он - исполнитель задачи.

Разницу между этими двумя типами поддержки я понял на себе. Спустя несколько лет я оказался в похожем положении. Провалил то, что считал своим, и пришел к человеку, которого уважаю. Думал, что за советом. Он выслушал и разобрал по пунктам. Три пункта, сроки, «соберись, все поправимо». Все правильно, ни одного лишнего слова. Он не сделал ничего плохого, он сделал в точности то, что сделал бы я. Я вышел от него и понял, что мне стало хуже. Домой ехал молча и злился, сам не понимая на кого. Потому что пункты я знал и без него. А того, за чем приходил, не получил. Я ждал мгновения, когда он, уважаемый, просто кладет руку на плечо и молчит. И именно тогда, когда ехал и злился, я вспомнил лицо своего сотрудника, когда он записывал мой план. Он записывал и уже уходил. Мысленно уходил и от меня, и их компании.

Я думаю, что жалость - это навык. Не чувство, которое либо есть, либо нет, а умение, вроде умения слушать. Многие считают ее недостойной и говорят: «Не надо меня жалеть». Что это значит? На самом деле это значит «не смотри, как мне плохо». А жалость - это другое. Когда смотришь и не отворачиваешься. Нерациональная, немного наивная, похожая на влюбленность. Разница в том, что влюбленность не тренируется, а жалость - вполне. Тренируется тем, чтобы заметить, что человеку плохо, раньше, чем заметить, что у него задача. И еще один момент. Жалость лечит не только того, кого жалеют. В плохие дни, когда себя жалко до тошноты, быстрее всего помогает не спорт и не отпуск. Помогает внимание к другому человеку. Вытащить голову из самолюбования и посмотреть, кому рядом хуже. Уныние проходит за час.

Я тренирую жалость как мышцу. Упражнение простое. Когда ко мне приходят с бедой, я не открываю блокнот. Сначала сажусь рядом и молчу столько, сколько нужно, чтобы человек понял: его видят. План будет, куда он денется. К утру человек сам его напишет. Ну или мы напишем, накрайняк, вдвоем. А вот эта минута нужна ему сейчас, и никто, кроме меня, ее не даст. Иногда человек сам просит: не жалей, давай по делу. Тогда даю по делу, но минуту все равно выдерживаю. Получается не всегда, рука до сих пор тянется попланировать. Но я знаю, ради чего тренируюсь. Ради того, чтобы сердце сжималось, а воздух в легких напоминал подушку. Так чувствуешь, что растет эта мышца.