Суть этой теории, родоначальником которой был еще Аристотель, в том, что началом искусств является подражание. Так как греки не были знакомы с абстрактным искусством (и не обращали внимания на орнамент как на форму искусства), то для них искусство прежде всего создавало подобия. Впрочем, на изображении кровати не выспишься. И если сами вещи являются, в русле мысли Платона, несовершенными копиями трансцендентных идей, то изображения вещей – еще более несовершенные копии копий. Именно это заставляло сомневаться Платона в ценности искусства; Аристотель же, теоретически разработавший понятие мимесиса, которое использовали еще Сократ и Демокрит, защищал искусство тем, что несмотря на его обманчивость, этот обман чувств имеет терапевтическое значение, ведет к катарсису – очищению.
В «Поэтике» Аристотель пишет:
Как кажется, поэзию создали вообще две причины, притом естественные. Во-первых, подражать присуще людям с детства; они отличаются от других живых существ тем, что в высшей степени склонны к подражанию, и первые познания человек приобретает посредством подражания. Во-вторых, подражание всем доставляет удовольствие. Доказательством этому служит то, что мы испытываем пред созданиями искусства. Мы с удовольствием смотрим на самые точные изображения того, на что в действительности смотреть неприятно, например, на изображения отвратительнейших зверей и трупов. Причиной этого служит то, что приобретать знания чрезвычайно приятно не только философам, но также и всем другим, только другие уделяют этому мало времени.
Люди получают удовольствие, рассматривая картины, потому что, глядя на них, можно учиться и соображать, что представляет каждый рисунок, например, — “это такой то” (человек). А если раньше не случалось его видеть, то изображение доставит удовольствие не сходством, а отделкой, красками или чем-нибудь другим в таком роде.
Но присуще ли музыке такое подражание и удовольствие от узнавания? На первый взгляд, кажется, что теорию мимесиса сложно применить к музыке, так как она в редких случаях занимается звукописью – т. е. изображает птичьи голоса, звучание событий и так далее. И эти случаи, безусловно, являются своего рода спецэффектами и фокусами, а не самой сутью музыкального искусства. Однако музыка, как одно из самых абстрактных искусств, может подражать динамикам самого сознания, структуре самого переживания – и таким образом вызывать узнавание эмоций и чувств, даже мыслей, звукоописывая их характерные напряжения и окрас. «Это чистая радость» или «это концентрированная меланхолия», говорим мы иногда себе, когда слушаем особенно удавшуюся музыканту пьесу. Музыка не просто изображает поверхностно ту же грусть, она изображает её как процесс, как становление: нарастание, спады, напряжение, разрешение, ожидание, замирание, исчезновение и рассеивание.
Звук и чувства протекают во времени, у них есть колебания интенсивности, есть окрас – именно эта общая почва, пожалуй, и делает возможным таинственное уподобление. Мимесис не обязан быть связан с природой в прямом смысле этого слова, у того же Плотина художник прежде всего подражает акту самого творения, т. е. демиургу – но в данном музыкальном случае, как кажется, музыка уподобляется особой природе, природе мыслящих вещей, res cogitans.
Является ли такое уподобление тем, что мы можем назвать содержанием музыки, тем, что она передаёт? Или это скорее что-то вторичное, тропинка к восприятию автономных звуковых форм, чисто эстетического феномена, гиперстимулирующего мозг чистотой схем? Возможно, это мимесис, который не требует интерпретации, не требует разгадывания; таким образом, речь о содержании музыки не застилает её чувственного присутствия.
#zettel